Евстигнея Данилина определили на левый фланг конного ополчения, рядом с казаками Мазепы. Конь у Евстигнея был добрый, чепрак под седлом богатый, панцирь и пищаль — хоть куда. Пятнадцать лет назад плохеньких лат себе справить не мог, не говоря уж о том, чтобы выставить, как положено, из своих людей кольчужных ратников на конях. А теперь за его спиной натягивали поводья четверо воинов в полном вооружении. Бухнулся Евстигней в ножки князю Василию Голицыну, и князь снизошел к его скудости, взял к себе на службу. Затем провернулось что-то в неповоротливой махине Поместного приказа, и отписали дворянскому сыну Данилину по государевой верстке деревеньку в пятьдесят душ и четыреста десятин пахотной земли...
Стояли в невыносимом ожидании около получаса; наконец в неприятельском стане закричали муллы, и вскоре впереди поднялось облако пыли — то скакала навстречу русским татарская лава. Русские порядки тоже пришли в движение, и два войска сшиблись грудь в грудь. До полудня рубились нещадно — но ни царапины не появилось у Евстигнея. А когда татары отхлынули, шальная стрела впилась в шею.
Через пять дней продвинулись дальше, к крепости Перекоп, за которой начиналось гнилое море. Рана Евстигнея горела огнем — что-то распирало ее изнутри; недаром ходил слух, что татары травят наконечники. Но Евстигней почему-то был уверен, что все закончится хорошо: и крепость будет взята, и сам он еще повоюет. Однако не успели поставить палатки, как прозвучал сигнал к отходу, и вскоре отступление превратилось в повальное, паническое бегство. Хорош стратег оказался князь Голицын: довел рать до цели и тут увидел, что силы за время похода истаяли. Где уж на приступ идти, когда осажденных в крепости, крымчаков да пришедших им на помощь турок, обнаружилось не то вдвое, не то втрое больше голицынского войска. Одно слово — погибель!
Вновь пятились по высохшей к лету степи — топча кости, белеющие с предыдущего похода. Легкие татарские всадники покоя не давали — то и дело отхватывали куски от растянувшегося на версты обоза. Русские отбивались и шли дальше, оставляя людские и конские трупы. Рана Евстигнея Данилина гноилась, он бредил в горячке и на третий день отступления был уже не жилец.
На привале обозный поп соборовал его, приложил к губам крест — и Евстигней затих. Мужик, правивший телегой, решил, что он умер, и Евстигнея оттащили в сторону, где уже гнило под знойным солнцем десятка два тел. Но он жил еще час и о многом успел передумать. Сильно жалел хозяйство, поднятое таким трудом. Жена померла, сын Федька слишком мал, чтобы взять бразды в свои руки... И была еще заноза у Евстигнея Данилина: девчонка, взятая в умирающих от голода Горелках, — Настька, Настасья. Два года назад случился с Евстигнеем грех: взял Настьку в полюбовницы. Силой взял, сломил жалобное сопротивление: на то и рабыня, чтобы покоряться. После она лежала на лавке, как распятая, на него не смотрела, но Евстигней понял — ненавидит. Наперекор этой ненависти он звал ее к себе почти каждый день. И всякий раз убеждался, что ей противен. Наконец решил отослать ее в деревню и... не сумел; вдруг понял, что прикипел сердцем, и ничего с собой не может поделать. Оставил при себе, чуть ли не барыней сделал, подарками задарил, в ногах валялся, колени целовал. А она не простила: ложилась к нему с каменным лицом — и он зверел, бил ее смертным боем, а все ж не мог развязаться...
С этим стыдным воспоминанием и отошел Евстигней в мир иной. Чуть присыпанную могилу разрыли шакалы, растащили кости по степи. Череп, выбеленный солнцем, отполированный песчаными ветрами, подцепил на кривую саблю крымчак, привез в кочевье, бросил смеха ради сынишке своему Девлету. Татарчонок Девлет попинал черепушку ногами и заскучал. Так лежала она посреди степи, пока не наступило на нее конское копыто.
[1690] И разлетелось бывшее вместилище мыслей Евстигнея на тысячи осколков. В час, когда это случилось, Тадеуш Осадковский ехал верхом по лесной дороге по-над берегом Вислы. Разбойников он не боялся, он сам недавно был разбойником в Богемии после того, как заколол в Градец-Кралове из-за дамы местного франта: была честная, хотя без секундантов, дуэль, но его обвинили в убийстве — и он бежал в лес. К счастью, поприще грабителя его не привлекло: было противно смотреть, как крепкие мужчины, подавленные внезапной переменой своего положения, ползают на коленях и молят о пощаде вместо того, чтобы собраться с силами и дать отпор. Тадеуш и два его товарища безоружных не убивали — только отбирали деньги и отпускали пленников на все четыре стороны. И слишком многие в округе запомнили их лица. На шайку устроили настоящую охоту: товарищей Тадеуша поймали и повесили. Он же ускользнул и счел за благо возвратиться на родину.