Вместе с наурцами Малыхин был на аладжинских высотах в июле, когда пришлось отступать, и на тех же высотах в октябре, когда русская мясорубка перемолола армию Мухтар-паши. После октябрьского сражения специально ходили смотреть на чудо дивное — телеграф, впервые примененный в русской армии для управления войсками (а вот Агафон не ходил: на кой ляд ему провода, внутри которых — вероятно, так, если телеграф не надувательство? — ползут записочки). Когда подошли к Карсу, Малыхина уже считали за своего: у начальства не заискивал, пулям не кланялся, а ежели набирали охотников в дело, просился первый — что еще нужно на войне?
В Карс ворвались ночью, на плечах бегущих турок. Те и рады были, наверное, сдаться, но как русским распознать это желание в темноте? — и казаки, возбужденные запахом крови, носились по улицам до утра, рубя направо и налево. Когда солнце уже поднялось, пятеро казаков, среди коих были Малыхин и Петров, ехали шагом по опустошенным улицам Карса. Впереди мелькнула человеческая фигура, казаки азартно перешли в галоп, но человек юркнул в калитку в глухом заборе. Калитку высалили, с воплями вломились внутрь — забор скрывал гранатовый сад — и нарвались на засаду. Двое казаков упали замертво. Агафон схватился за обожженный пулей бок, а четвертый казак дал деру. Но Малыхин и на этот раз не растерялся: смело бросился на турок, не давая им перезарядить ружья, — ударил шашкой одного, полоснул наискось по лицу другого. Тут и Агафон опомнился — воткнул штык в брюхо третьему. Когда пригляделся к убитым туркам, аж тошно стало: на траве лежали три ветхих старика с седыми бородами. Павел тем временем побежал, размахивая шашкой, в дом, и оттуда донеслись женские крики. Вскоре он опять выскочил в сад и, нимало не интересуясь трупами — своими и чужими, закричал:
— Агафон, так тут баб полно! Иди сюда!
Агафон нехотя пошел за ним. Женщин оказалось с десяток — завернутые в черные накидки, они стояли, отвернувшись к стене. Павел оживленно заговорил по-татарски. Одна из женщин ответила дребезжащим старческим голосом. Павел быстро переспросил. Она опять ответила. Тогда Павел сказал что-то с повелительной интонацией, и четыре женщины, отделившись от остальных, отошли к стене. Агафон, хотя знал, как и всякий терской казак, обиходные татарские слова, не успевал вникать в разговор. Наконец Павел снизошел до него и сообщил, что перед ними жены местного богатого купца, общим числом четыре, а остальные женщины — прислуга. Затем, не обращая внимания на поднявшийся визг, он принялся сдергивать с купеческих жен накидки, пока не обнажил лица последней, четвертой.
— Посмотри, Агафон, до чего хороша! — воскликнул он и причмокнул, поднеся к губам сложенные в щепоть пальцы (подсмотрел, верно, этот жест в Грозном у офицеров). — Ах до чего хороша! Я, пожалуй, возьму ее с собой.
Турчанка и впрямь была красавица. Черноволосая, с правильным овалом лица, сливовидными глазами; тонкий с горбинкой нос, придавал ее облику немного хищный вид, но ничуть его не портил. Когда Павел повел ее за собой, она не упиралась — только растерянно оглянулась в дверях на прочих жен и прислугу. Агафон, не ожидавший такого поворота событий, вдруг обнаружил, что стоит один в окружении женщин, схватил со стола серебряный кувшин, наполненный какой-то вязкой жидкостью, и, расплескивая ее, выбежал следом.
Теперь этот кувшин, тщательно вымытый, лежал в обозе между двумя коврами. И в том же обозе ехала спрятанная в подобии кибитки от нескромных взглядов Иман (по-новому Маня), жена торговца пряностями Ахмеда, дочь не ставшего шахидом Гусейна и внучка муллы Абдуллы, взятая в качестве трофея казаком Павлом Малыхиным. С восточным фатализмом покорившись судьбе, она направлялась в неизвестность с новым господином, который, признаться, нравился Иман куда больше прежнего. Он был хорош собой, весел, нежаден и вряд ли поступил бы подобно Ахмеду-эфенди, который позорно бежал от русских, оставив гарем под охраной слуг, но не забыв женские драгоценности. К тому же Ахмед был сварлив и мучил ее упреками — за то, что, в отличие от других жен, она не беременеет.
[1879] А от Павла Маня понесла с первой Наурской ночи. И в следующем январе, венчанной женой уже, родила сына Ефрема.