Прадеда, глухого, неясно мычащего, он сперва сильно боялся; потом привык, перенял ремесло. Умер прадед позапрошлым летом, чуть-чуть не успев разменять последний в сотне десяток. Похоронив его, Ефрем подался на заработки и в Калиновской приметил Вареньку Авдулину, а поскольку он все-таки был сын Пашки Малыхина (и, значит, наследовал некоторую лихость), то без долгих разговоров умыкнул ее по горскому обычаю. Больших восторгов зять-голодранец у родителей невесты не вызвал, однако делать было нечего, и по тому же горскому обычаю вслед за похищением последовала шумная свадьба. На жительство молодые отправились в Наурскую. Там Ефрем быстро поставил дом на околице и зажил отдельно от родителей и младших братьев.
[ 1901] А после первых в двадцатом веке Святок женился Степан. Невесту с неказацким именем Христина, дочь путевого обходчика Кожинова, привез из-под Грозного. С приданым доставили две связки книг. «Ох, и хлебнет Степка горя с грамотейкой!» — судачили наурские бабы.
Свадьбу омрачила смерть деда. Накануне Филипп Лонгинович был хоть куда и в шутку, несмотря на хромоту, пытался плясать с молодухами, а тут за столом поник на плечо соседа. Решили, что старика сморил чихирь, перенесли его в спаленку, накрыли периной. Но когда к вечеру вспомнили о нем, он лежал закоченевший уже.
В этот год, в октябре, умер Григорий Владимирович Осадковский. Тимофей, только что вышедший из университета, оставил хлопоты о месте в судебной палате и отправился в Вишенки.
В последние годы Григорий Владимирович опустился, растолстел и обрюзг и, что куда хуже, заигрывался в картишки. Периодически пускался в загулы, распутничал, но разврат его был какой-то уж очень тоскливый. Он мрачно напивался, бил посуду в ресторации и заканчивал день в объятиях Зизи (в миру Маруси Вареник) в известном доме на Подольской. По возвращении в имение опять напивался и лупил, что есть мочи, сожительницу Мину, потом, в просветлении, обращался к хозяйству, но быстро остывал. Как-то между делом он перестал выращивать свекловицу и отдал за бесценок пришедший в упадок сахароваренный завод. В поля не выезжал, даже из комнат почти не выходил — валялся на диване и почитывал выписанные из Петербурга книги и журналы. И умер, между прочим, на том же диване за чтением дурного французского романа в дурном же переводе.
Отношения его с сыном давно разладились. Виноват в этом был конечно же Тимофей, принявший в общении с Григорием Владимировичем иронический тон. Попытки отца объясниться наталкивались на непреодолимую стену. Григорий Владимирович сник и при редких приездах сына немотствовал. Но четырежды в год посылал ему крупные суммы — достаточные, чтобы сын не думал о деньгах. И Тимофей был потрясен, узнав, что в наследство получил одни долги, а над имением нависла угроза ареста. Отцовская сожительница, похоже, не зря терпела побои. Наутро по прибытии, когда Тимофей ломал голову, как бы ее поаккуратнее выставить из дома и не обидеть предложением денег, она явилась к нему сама и предъявила подписанную Григорием Владимировичем закладную крепость с просроченными обязательствами. Тимофей пришел в бешенство, объявил представленную бумагу фальшивой и чуть было не дал волю рукам; когда же он особенно распалился, в комнату вошли невесть откуда взявшиеся двое крепких чернявых мужчин. Мина криво усмехнулась:
— Позвольте, сударь, представить: мои братья!..
Пришлось Тимофею сесть и внимательно прочитать закладную. Тут его словно ударило: отец умер в день начала исполнения обязательств. Тимофей вообразил, что Григорий Владимирович наложил на себя руки, и, хотя позже никаких доказательств самоубийству получить не сумел, навсегда остался при этом мнении. В тот вечер он нашел в отцовских вещах браунинг (пистолетик был маленький, дамский) и с трудом отогнал мысль пойти к Мине, приставить дуло к виску в нежных кудельках и отобрать закладную. Он ясно представил, как все произойдет: Мина закричит, на помощь прибегут братья, и придется стрелять. Прежде Тимофей никогда не держал в руках оружия, но отчего-то не сомневался, что сумеет выстрелить в человека. Впрочем, он никуда не пошел; а пистолет сунул в карман брюк и с тех пор с ним не расставался.
Несколько дней после этого он раздумывал, не отказаться ли от наследства. Но когда закладную представили ко взысканию, сам взялся вести дело и разными ухищрениями оттянул решение до весны следующего гола.
[ 1902] В мае тем не менее явились судебные приставы: Вишенки описали и передали в управление Мины с правом пользоваться доходами имения. Тимофей перебрался в винницкую гостиницу. Публичную продажу назначили на июль, потом перенесли на осень. Деньги Тимофея таяли, однако он надеялся, что торги дадут сумму значительно выше, нежели указанная в закладной. Увы: продажная цена даже не перекрыла заклад, имение перешло к Мине, а он не получил ни копейки.