5 (14) ноября переставший быть помещиком Тимофей пришел с торгов в гостиницу и вытряхнул на стол содержимое портмоне: начального капитала его новой жизни набралось с мелочью сто двадцать рублей. Он прикинул, сколько уйдет на дорогу до Киева и квартиру на Лютеранской улице, которую, уезжая в Вишенки, оставил за собой, заплатив вперед за три месяца, а по их прошествии послал домовладельцу денег еще. Нынче долг за квартиру вырос до восьмидесяти рублей — прежде мизерной для него суммы. Вычтя их из своей наличности, он ненатурально рассмеялся (так смеются иногда в расчете на публику, но он то был в номере один), и смех плавно перешел в истерику. Тимофей метался по комнате, переворачивая стулья — и смеялся, плакат, выкрикивая проклятия. На шум прибежали гостиничные служители, он набросился на них с кулаками: его повалили, связали простынями, оттащили в расположенный по соседству участок. Но полицейские, обнаружив, что нарушитель порядка прилично одет и совершенно трезв, взыскали с него плату за беспокойство и отпустили на все четыре стороны. Тимофей вернулся в гостиницу, расплатился с хозяином за разбитое зеркало, дал на чай всем якобы пострадавшим при скандале.
Он был вполне спокоен, ибо уже принял решение. Отцовский браунинг холодил через карман бедро. То, что пистолетик маленький, казалось важным: почему-то думалось, что умирать будет не больно.
Но сначала следовало завершить дела в Киеве. Тимофей приехал на вокзал, взял билет во второй класс и, не зная, чем занять себя в ожидании поезда, вышел на привокзальную площадь. Навстречу ему двигался кругленький господин средних лет, который держал на вытянутой руке промасленный кулек с пончиками. Вдруг господин расплылся в улыбке:
— Тимофей Григорьевич!..
Тимофей поморщился.
— О да, вы меня вряд ли помните. В пору нашего с вами знакомства вы были мальчиком. Зато я вас помню отлично, выдающиеся надежды подавали. Позвольте представиться: Ручейников Федор Романович, в прошлом не раз выполнял финансовые поручения вашего батюшки, а ныне служу у графа Потоцкого. — И, не давая Тимофею вставить хотя бы слово, затараторил: — Как же-с, знаю, знаю! Ужасная история, жиды вконец распоясались: обнаглеть до того, чтобы оттяпать вотчину! Вот до чего нас довели либеральные идеи и мало ли еще до чего доведет! Чем думаете теперь заниматься? В Киев направляетесь? Вы, кажется, юрист, вам сам Бог велел в Киев ехать — адвокатский язык, как известно, и до Киева доведет. Ха-ха-ха! А то, если угодно, могу составить протекцию к графу, он как раз в имении проездом из Варшавы в Петербург, и я направляюсь к нему с отчетом. Граф, к слову сказать, крупнейший винницкий помещик. Позавчера уездное дворянство устроило вечер в его честь, еще тот, доложу вам, собрался паноптикум, измельчало русское дворянство. Но вы небось думаете: какого рожна это посконное рыло, этот плебей взялся рассуждать о дворянстве? Так право имею: отец мой пускай худородный, но дворянин, а матушка из Бестужевых. Да, да, из натуральных Бестужевых... Угощайтесь! — Ручейников перехватил кулек свободной рукой.
— Составьте, — сказал Тимофей.
— Что? — не понял Ручейников.
— Составьте протекцию к графу, если не врете, конечно. Благодарен буду...
В дни, когда Тимофей надумал свести счеты с жизнью (что так соответствовало увлечению Бодлером и Малларме), в терской станице Наурской делал ранние шаги десятимесячный Васятка, сын Степана и Христины Петровых. Опасения Христины, что сросшиеся на правой ножке два пальчика помешают ему ходить, оказались напрасны. Дед Кожинов справил внуку красные ботиночки. Васятка уморительно топотал ножками, около скрипучей половицы останавливался, прислушивался к звуку.
Ефрем Малыхин к концу года был уже отцом двоих детей. Они с женой Варенькой жили в достатке: одностаничники признали в Ефреме хорошего плотника, и работы у него было хоть отбавляй. С завидной регулярностью у его крыльца возникал вернувшийся в Наурскую отец (борода седая, но для всех по-прежнему Пашка), клянчил на водку. Сердобольная Варвара выносила чарку на подносе, Пашка в знак благодарности ударял себя в грудь, на которой звякал крест, полученный во времена оные за Ардаган. [декабрь 1902; тевет 5663; шаввал 1320]