Чуть больше двух лет прошло с того дня, когда в патриотическом задоре Иван покинул университет и записался в армию. Уезжал восторженный румяный юноша, вернулся мужчина с седой прядью в черных волосах: на груди два Георгия. Первый крест получил за то, что при Мукдене в хаосе ночного отступления держали позицию. Второй — под конец кампании за участие в вылазке: в зарослях гаоляна напоролись на японскую разведку и вырезали ее подчистую (возможно, гены Алексосов, метателей ножей, спасли ему жизнь). Самурайский кинжал, добытый в бою трофеем, Иван носил на поясе в самодельных ножнах и лишился его, когда проезжал через Москву. Намеревался провести здесь пару дней, а завяз из-за бунта на три недели.
Именно этих трех недель не хватило ему, чтобы проститься с умирающей в Мариуполе матерью.
Угораздило прибыть в Москву утром 7 декабря. Выйдя на Каланчевскую площадь, прочитал на столбе листовку: «Московский Совет Рабочих Депутатов и Группа Российской Социал-Демократической Рабочей Партии и Комитет Партии Социалистов-Революционеров ПОСТАНОВИЛИ: объявить в Москве со среды, 7 декабря, с 12 час. дня всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание». Так что поезд, которым он приехал, был из последних. В этот же день московский генерал-губернатор Дубасов объявил в городе и губернии чрезвычайное положение.
Делать было нечего. Оставив вещи у дальних родственников по материнской линии, которые жили близ Миусской площади и здесь же держали пекарню на паях с компаньоном. Иван пустился зевакой по городу. Он шел от митинга к митингу, рассматривая плакаты и вслушиваясь в лозунги, пока рабочие дружинники не сочли его подозрительным. Ивана отвели к проходной бумаготкацкой мануфактуры Шапова, обыскали и нашли под шинелью кинжал. «Провокатор. — вынесли приговор, кинжал отобрали, а его заперли в будке сторожа. — После митинга разберемся». Но пока говорили речи, Иван выбил ногой хлипкую дверь и сбежал. И правильно сделал: в эти дни по приговорам наскоро сколоченных рабочих судов расстреляли немало народа.
Впредь он не рисковал, любопытство удовлетворял расспросами. Дворник божился ему, будто своими глазами видел, как стреляют пулеметы с колокольни Страстного монастыря. Иван не поверил, но назавтра завязалось того хуже: невдалеке забухали орудия. Родственники Ивана в опасении грабежей повесили на пекарне замок, но под утро в дом вломились люди с винтовками и потребовали начать выпечку хлеба. Пока испуганные хозяева разогревали печи, эти же люди прикатили трамвайные вагоны, столкнули с рельсов под окном отведенной Ивану комнаты и принялись заполнять пустоты всяким хламом; какой-то парень делал на розвальнях рейс за рейсом, свозя с округи скамейки и тротуарные тумбы.
Ночью на баррикаде жгли костры, пьяно кричали. В приоткрытую форточку Иван слышал, как хриплый простуженный голос говорил, что солдаты отказываются стрелять в рабочих и уже готово отречение царя, дело за подписанием — главное продержаться несколько дней. В ответ закричали «ура», нестройные голоса запели «Марсельезу».
Потом двое суток почти ничего не происходило: утром и вечером с баррикады приходили люди, забирали подносы с хлебом, благодарили, но денег не платили. Изредка на улице показывались казаки, но обходилось без стрельбы. 15 декабря заговорили о прибытии из Санкт-Петербурга Семеновского полка. Вечером Иван увидел со своего наблюдательного пункта подошедшего к баррикаде офицера полиции и с ним артиллерийского поручика; офицер в очередной раз увешал рабочих сдаться, поручик просто стоял, смотрел. С баррикады их обматерили, и они ушли. Вскоре присутствие артиллериста объяснилось: из переулка вывезли пушки, развернули на прямую наводку. Иван подумал, что защитников баррикады берут на испуг и стрелять не будут, но у пушек засуетилась прислуга, и едва он понял, что ошибся, как трижды подряд выстрелили. Ивана осыпало разбитым стеклом, он упал на пол и, выползая по-пластунски в коридор, услышал, как щелкают выстрелы, и ругань, и чьи-то хрипы — словно опять лежал в мукденских окопах... Но теперь не японцы кричали «банзай», а русские люди с русским «ура» убивали русских людей. Когда он вернулся к разбитому окну, все было кончено: на разметанной в клочья баррикаде семеновский офицер прикуривал папиросу.
[1906] Четвертый год Тимофей Осадковский был одним из частных поверенных графа Потоцкого. Мысли о самоубийстве остались в прошлом. Тимофей перегорел, смирился и уже не помышлял о мести тем, кто облапошил Григория Владимировича и сделал нищим его самого. Пожалуй, он хотел забыть об этих людях. И забыл бы, если бы не кругленький господин Ручейников, который навешал Тимофея при каждом удобном случае. Отношения между ними установились неожиданные. Казалось бы, Тимофей должен преисполниться благодарности, однако все сложилось с точностью до наоборот — Ручейникова он не любил, может быть, даже ненавидел.