[1915] Инспектор Мариупольской мужской гимназии Иван Алексеевич Васильев начинал день с чтения военных сводок и, вопреки бодрому слогу, находил в них мало утешительного. Флажки на большой карте в коридоре гимназии, где русско-германский фронт отражался во всем великолепии от Мемеля до румынской границы, передвигались медленно и не всегда в желаемую сторону. Правда, после длительной осады русские войска овладели Перемышлем, в связи с чем газеты основательно пошумели, но эта давно ожидаемая победа не вызвала у знающих людей воодушевления. А Иван Алексеевич причислял себя к знающим людям — и в общем-то справедливо. Но ради той же справедливости заметим, что в августе прошлого года он таки поддался общему энтузиазму и опять едва не стал добровольцем; лишь некстати (или кстати?) приключившееся воспаление легких сделало службу в армии невозможной.
Теперь он вспоминал о своем порыве с неохотой, ибо за полгода кардинально изменил отношение к происходящему. Страна увязала в войне, и просвета впереди не угадывалось. Почти каждую ночь Ивану Алексеевичу снился подполковник Желебов с разнесенным пулей черепом, бродящий среди разбитых снарядами трамвайных вагонов. «Если в войне нельзя победить, то с ней необходимо кончать», — делал Иван Алексеевич вывод, с горечью сознавая, что ни победы, ни конца войны через замирение с Германией не предвидится. Ситуация определялась шахматным термином «цугцванг». И тот же призрак революции, что мерещился царю из окон Зимнего дворца, виделся Ивану Алексеевичу на тихих, ничем к тому не располагающих мариупольских улицах.
19 апреля (2 мая) приехал из Харькова приятель и показал ему под великим секретом большевистскую листовку, призывавшую к «поражению правительства в империалистической бойне». Иван Алексеевич в ярости листовку скомкал, прокричав, что поражение правительства в такой войне иначе говоря есть поражение страны и что только мерзавцы могут хотеть этого. Приятель принял мерзавца на собственный счет, и чуть не дошло до рукоприкладства. Скандал определил отвратительное настроение, с которым Иван Алексеевич следующим утром встал и за кофе раскрыл газету, — а там сообщалось о немецком наступлении в Галиции.
Призванный в армию Тимофей Осадковский в апреле сдал экзамен на прапорщика и получил назначение по военно-судебному ведомству в 3-ю армию генерала Радко-Дмитриева, державшую участок Юго-Западного фронта на линии, соединяющей галицийские городки Громник и Горлице. Из штаба армии его направили в 42-ю пехотную дивизию, и сразу же пришлось ехать в Горлице на дознание. Было утро 18 апреля (I мая).
Накануне в стоящем на позициях полку нашли мертвым часового: в убийстве подозревали фельдфебеля по фамилии Ус. Дело, как выразился поехавший вместе с ним штабс-капитан Фортунатов, было ясное, но тухлое. Солдат завел амуры с местной жительницей, она же приглянулась фельдфебелю, и тот проткнул солдата штыком. Очевидцы преступления отсутствовали, но другие солдаты видели, как фельдфебель бежал со стороны поста; о склоке же из-за бабы знала вся рота. Это что касается ясности. А что до тухлости, то подобный случай, продолжал штабс-капитан, есть свидетельство непорядка и разложения: в войсках некомплект, подвоз боеприпасов задерживается, люди устали, дисциплина ни к черту...
У предполагаемого убийцы было лицо внезапно постаревшего мальчика и не окрашенный тонами голос.
— Не виноват... не знаю ничего... не виноват... не знаю ничего... — бубнил он, будто про себя. Но когда вопросы пошли по третьему кругу, с неожиданной решимостью сказал: — Приговорите меня, господа офицеры, к расстрелянию. Чего ж мучить зря разговорами. А кто виноват — Бог рассудит.
Допрос длился второй час. За стеной смеялись, пиликала скрипка. Фортунатов скучат, позевывал и твердым с белесой полосой ногтем вылавливал геометрические фигуры на неровно крашенной поверхности стола. Тимофею вдруг стало фельдфебеля жаль. Что-то отличаю этого мальчика с морщинистым лбом, уже определившею свой жребий, от убийц, которых ему довелось видеть прежде.
— Так мы от него мало чего добьемся, — сказан он и добавил совсем тихо, наклонясь к Фортунатову, чтобы фельдфебель не расслышан: — Прямых улик нет, одни косвенные...