Далекий от юридических тонкостей штабс-капитан, которому имевшихся доказательств вполне хватано, пожал плечами.
— Ужинать пора, — ответил он невпопад. — Нас с вами, прапорщик, командир роты приглашал на барашка и бочонок венгерского, так бочонок заждался, наверное...
Ночевали они в роте. А на рассвете началось то, что вошло в историю Первой мировой войны пол названием Горлицкого прорыва. Именно здесь, на участке, занятом 42-й дивизией, разыграйся пролог драмы, которую позже назовут ради красного словца сухопутной Цусимой. Сосредоточенные в мощный кулак 11-я германская армия генерала фон Макензена и 4-я австро-венгерская армия эрцгерцога Иосифа Фердинанда внезапным ударом смяли русскую оборону. Русские беспорядочно отошли к Перемышлю, который еще десять дней назад находился в их глубоком тылу; но там тоже не задержались и в июне откатились за пределы Галиции, потеряв десятки тысяч убитыми и пленными.
Однако дальнейшее наступление немцев захлебнулось, и главной цели — вывести Россию из войны — они не достигли. Фронт стабилизировался и в почти неизменном виде сохранялся до следующего прорыва — Брусиловского, уже в обратном направлении...
В следующие трое суток Тимофей мог погибнуть не раз: смерть играла с ним в кошки-мышки. В первые минуты немецкого обстрела они с Фортунатовым, полуодетые, выскочили во двор. Снаряд разорвался под ногами, Тимофея бросило на стену. От удара он обездвижел, рядом дергалось в конвульсиях то, что осталось от штабс-капитана.
Почему-то он не испугался, и это его удивило — настолько, насколько он вообще был сейчас способен удивиться. Затем обнаружилась другая странность: исчезли звуки. Метались люди, вырастали фонтаны земли — а он ничего не слышал. Через какое-то время люди исчезли, чуть позже (он не знал, прошли минуты или часы) появились снова, но теперь на них была немецкая форма. Тычками Тимофея подняли на ноги, и он, повинуясь указующим жестам, поволокся вдоль изъязвленной воронками улочки на окраину села. В загоне для скота, куда его привели, оказалось человек двадцать пленных. Ему дали умыться, и он увидел, что руки покрыты засохшими сгустками крови, но это была кровь не его, а Фортунатова.
Затем в памяти случился провал. Когда Тимофей открыл глаза, уже стемнело. Он сделал движение, чтобы запахнуть шинель, и обнаружил, что шинели нет, а на плечи накинут чужой полушубок без пуговиц. С опозданием ощутил идущий от полушубка резкий запах навоза. Кто-то сказал:
— Потерпите, любезный, пока лучшего не добудете. Ночи еще холодны.
Тимофей не повернул головы на голос и не понял даже, что возвратился слух. Он протиснулся к костру и, сжатый другими сбившимися у огня телами, опять задремал. Снились сын, недавно рожденная дочь, жена, опять беременная...
Очнулся он от колыхания людской массы. Между людьми в загоне пробегал шепоток, и наконец то Тимофея дошел его смысл: исчезла охрана. Обычная военная неразбериха: ушедшие на восток немцы передачи село австрийской части, целиком состоящей из словаков, а те, традиционно не желая воевать за интересы австро-венгерской короны, относились к службе спустя рукава и не сразу выставили посты. С опаской, ожидая подвоха, похожие на брошенное пастухом стадо, пленники выбрались из загона и растворились в темноте.
Увлеченный общим потоком. Тимофей тоже очутился на свободе и почти сразу остался один. Последствия контузии еще не прошли: он передвигал ноги, как заведенный автомат, и даже не свернул с дороги, когда на рассвете впереди показался разъезд венгерских гусар. Обсудив что-то по-своему, гусары жестами велели ему встать у дерева, а сами выстроились полукругом, передернули затворы и прицелились. Тимофей закрыл глаза. «Господи, да почему, почему же я не верю в Тебя?!» — подумал, ожидая смерти... Мадьяры медлили. Он разлепил веки. Они улыбались, выставив указательные пальцы. «Пуф-пуф, пуф-пуф!» — сказали хором и захохотали. Потом весело вскочили на коней и ускакали, а Тимофей в залитой кровью Фортунатова рубашке упад на сырую травяную поросль.
...Голова раскалывалась от боли, но рассудок, как ни странно, прояснился. Он уже ориентировался во времени и пространстве, шел, осознанно выбирая дорогу, и к вечеру набрел на покинутый хутор, где в кладовой обнаружил запасы круп и солений. Еда, первая за двое суток, его разморила. Тимофей забрался на сеновал, прилег у круглого окошка, чтобы видеть дорогу, и не заметил, как заснул.
Разбудил его голос.
— Вот и встретились, господин прапорщик, — сказал голос, и Тимофей, хотя был на грани сна и яви, сразу определил, кому он принадлежит. — Небось не думали не гадали, и я не думал, но выпала встреча. Гауптвахту снарядом разбило, грех было не сбежать. Я здесь уже второй день прячусь, решаю, как быть. К нашим нельзя — к стенке поставят, в плен — глупо. Может, вы, господин прапорщик, чего посоветуете? — В голосе проскользнула насмешка. — И запомните на всякий случай: не убивал я.