— Почему ж бежал от поста? — спросил Тимофей, взглядывая в бесцветные глаза фельдфебеля Уса.
— Увидел часового мертвым, испугался, что меня заподозрят... И заподозрили ведь, и не оправдаться никак. Или можно? Скажите, господин прапорщик, есть ли возможность повернуть дело?
— Адвокат хороший нужен. — сказал Тимофей и с юношеским воодушевлением продолжил, забыв, что носит военную форму и не волен распоряжаться своей судьбой: — Я сам возьмусь защищать!
- Забудете, до своих добравшись. Но и на том спасибо.
Дальше почти не разговаривали. Набили карманы пшеном и пошли на звук канонады: в середине дня наткнулись на сбившихся в ватагу солдат из разных частей под командованием казачьего сотника, который горел желанием ударить по немцам. И ударили, вырезав каких-то обозников и добившись ответного ожесточения. Немцы развернули на них охоту. К вечеру Тимофей с Усом опять остались одни, но теперь их травили, как зайцев. В полумгле они заскочили в камыши в пойме разлившейся речушки и затаились по горло в воде. До противоположного берега было метров тридцать. Немцы остановились на невысоком бережку, обозначив четкие силуэты в остроконечных касках, и негромко переговаривались.
— Переплывем, в темноте не увидят, — предложил Ус. Тимофей помедлил с ответом, потом признался:
— Я плавать не умею. Сам плыви.
— Ах, мать твою! — досадливо выругался Ус. — Подождем, вдруг уйдут.
Немцы и точно собрались уходить, но один приостановился, снял с пояса гранату на длинной деревянной ручке и швырнул в камыши. Взрыв раздался в стороне.
— Уходят. — шепнул Тимофей, кивая на удаляющиеся силуэты.
Ус забился в воде, захлебываясь. Не понимая, что происходит, и боясь, что плески привлекут немцев, Тимофей изо всех сил прижал фельдфебеля к себе. Лица их сблизились.
— Обманул я тебя, прапорщик. Я... я убил... баба нравилась. Ты пойми... — разлепил губы Ус.
И захрипел, откинув голову. Из его пробитой осколком шеи затухающими толчками бил кровяной родничок.
Дождавшись, пока немцы ушли, Тимофей выволок обмякшее тело на берег. Ус не дышал. Он оттащил труп к лесу, забросал ветками и пошел вниз по течению. На рассвете повезло найти лодку без весел. Кое-как он переправился на другой берег и на четвертые сутки, идя ночами и днем хоронясь в лесу, не сделав за всю свою войну ни одного выстрела, перешел линию фронта...
В конце июня пропал Васятка: отправился с мальчишками за орехами и как в воду канул. Искали его два дня и уж стали думать самое плохое, когда под часами, привезенными Агафоном Филипповичем с турецкой войны, нашли записку, накарябанную на хрусткой чайной обертке: «Меня не ищите, ухожу навсегда». Агафон Филиппович повертел бумажку узловатыми пальцами, цыкнул на жену, пустившую слезы, и, когда первое удивление прошло, подумал, что так оно, может, к лучшему. Внук жил в семье белой вороной, рядом с ним Агафону Филипповичу было не по себе — и это в собственном доме. Как взглянет иной раз, будто пикой кольнет. Такие глаза Агафон Филиппович видывал у юродивых на паперти. Все внуки как внуки, а этот...
— И-эх! Дурное кожиновское семя... — вздохнул Агафон Филиппович и запретил жене горевать по Васятке.
Числа десятого июля, одинаково жаркого по всему югу империи, Васятка добрался до Баку. Заночевал на берегу, слушал море.
В эти же дни Тимофей Осадковский выписался в Бердичеве из госпиталя и, получив отпуск по ранению, отбыл в Ильницы. Внешне он не изменился; разве что появилась привычка морщить лоб, когда контузия отзывалась головной болью. Но многое обновилось в душе, и он жил с неосознанным чувством, будто и вокруг все претерпело превращение. Он мог назвать день и час, когда началась эта перемена. Веселые гусары уехали, а он лежал, уткнувшись в траву и бормотал, казалось, бессвязно. Но на самом деле молился (хотя давно позабыл молитвы, которые зубрил на уроках Закона Божьего).
Его ощущения были так просты, что слова, всегда несущие излишние оттенки смысла, не могли их выразить. Но не поделиться с окружающими он не мог: рассказал обо всем соседу по палате. Тот пустил густой клуб дыма и молвил:
— Это у вас от сотрясения организма. Мне доктор объяснял про мозговые протоки... - И понес медицинскую чепуху.
...Последние версты от железной дороги Тимофей проделал на крестьянской телеге, на ильинецкую окраину въехали в сумерках. Владек играл во дворе со щенком; увидев отца, подбежал к нему так, словно расстались утром. Жена с округлившимся животом вышла на крыльцо, прежде, чем дала себя обнять, сказала: