ввел в стоящей на краю гибели России
григорианский календарь,
из-за чего после 31 января сразу наступило 14 февраля,
и это избавляет нас в дальнейшем от двойных дат.
[1918] Тимофей Осадковский сутками пропадал на заводе, даже придумал какое-то позже напрочь забытое усовершенствование сахароваренного процесса (что при гуманитарном образовании несколько удивительно). Потом без сожаления сменил род деятельности, сделавшись участковым агрономом Липовецкого земельного отдела (что не менее удивительно): жене с серьезным лицом объяснил, что новые власти по неграмотности прочитали в бумагах вместо «адвокат» — «агроном». По утрам он с важным видом влезал на козлы земотдельского шарабана с плетеным верхом и отправлялся в поля давать советы крестьянам.
В одно из таких утр Иван Васильев выбирался из Мариуполя.
Не сильно увлеченный идеей украинской независимости, он сложил с себя директорство, когда пришли руководства по новым учебным программам. И даже, обратившись в прощальном слове к преподавателям, поиграл с огнем, пообещав в присутствии прибывшего из Киева чина, что все вернется на круги своя и они еще соберутся вместе под портретом (здесь последовал недвусмысленный жест, указующий на стену в учительской, где темнел прямоугольник на месте портрета бывшею императорского величества). После этакого демарша не могло быть и речи, чтобы остаться преподавателем. Помыкавшись без дела. Иван Алексеевич стал подумывать об устройстве на писарскую должность в контору при морском порте. Но и этим планам не суждено было сбыться.
С некоторых пор в дом захаживал немецкий лейтенант Гюнтер Кюнхакль. Был он обходителен и неглуп, к тому же получил до войны образование; казалось, ему просто приятно поболтать на родном языке с русским, для которого имена Гете и Шиллера не пустой звук. Но Ивану Алексеевичу не нравилось, как он поглядывает на Катеньку. Развязка наступила в предпоследний день июля. На рассвете Иван Алексеевич отправился на привоз за бычками (прежде это делала кухарка), а когда вернулся, застал жену в слезах. С трудом дознавшись, что приходил Кюнхакль и требовал, чтобы она тотчас шла к нему на квартиру. Иван Алексеевич бросился к лейтенанту. Кюнхакль был, вероятно, с ночной гулянки. На нетвердых ногах он с улыбкой двинулся навстречу гостю и, надо полагать, удивился, когда Иван Алексеевич влепил ему затрещину.
Лейтенант полетел в угол комнаты, и только тут Иван Алексеевич сообразил, что он натворил. Но остановиться уже не мог: связал орущего благим матом немца, заткнул ему рот платком и помчался домой, надеясь, что Кюнхакля сразу не хватятся. Катенька с дочерьми была отправлена к сестре Вере, на следующий день шурин отвез их в местечко Чермалык, где Васильевы в прежние годы снимали дачу. Туда же отправился Иван Алексеевич. Но ему не повезло: на дороге встретились вооруженные люди, чем-то он им не понравился и до выяснения был посажен в погреб. Соседом его оказался большевик по фамилии Мандрыкин (Божьи пути неисповедимы: вспомним, вспомним агитатора в железнодорожной тужурке — и подполковника Желебова вспомним!). Суд вершил лично Нестор Иванович Махно (тогда это имя мало что кому говорило), который — ай, спасибо ему! — отпустил Ивана Алексеевича на свободу. А большевика Мандрыкина, присланного для подпольной работы из Москвы, будущий кавалер большевистского ордена Красного Знамени пустил в расход.
После ухода немцев выяснилось, что никто Васильевых не искал. Лейтенант Кюнхакль собственноручно освободился от пут и не захотел огласки. (В 1970-х годах фамилию Кюнхакль носил лучший хоккеист сборной ФРГ. Уж не внук ли?)
В последних числах апреля в летную школу явился, скрипя сапогами, уполномоченный Бакинского Совнаркома и объявил о национализации авиапарка. Но способные оторваться от земли самолеты месяц назад, во время мятежа мусаватистов, исчезли в направлении Тифлиса, и на поле, если не считать аэроруин, стоял одинокий «Вуазен» с погнутыми лонжеронами. Для его охраны сколотили отряд Красной гвардии, куда — едва выяснилось, что красногвардейцам положен паек, — записалась сознательная часть аэродромной обслуги. Несознательная же часть, не вытерпев голода, разбежалась еще зимой.
Таким образом, красногвардейцами стали сто процентов авиаторов, как гордо наименовали новообращенных; среди них были шестнадцатилетний Вася Петров и его приятель Коля Углян, ученик слесаря с механического завода. Когда улетели самолеты, они с Колей поселились в ангаре авиашколы и взялись за ремонт «Вуазена», чтобы тоже улететь... (Куда? Этого они не знали. Возможно, в далекие богатые страны, где никто никогда не голодает.) Паек пришелся им как нельзя кстати. Когда же выяснилось, что в придачу к пайку положены винтовки, то восторгам не было предела.