14 августа красные отряды отплыли в Астрахань; на одном из пароходов расположились авиаторы. Вася Петров и Коля Углян лежали на палубе, слушали рассказ Кривошеина, какой замечательный воздушный флот построят после войны. Почему-то казалось им, что это «после» настанет чуть ли не завтра, в Астрахани: так и представлялись бесконечные ряды самолетов, видные с борта парохода. Но ночью разразился шторм, пришлось встать на якоря у острова Жилого. Здесь их настигли посланные вдогонку корабли Диктатуры, вернули в Баку. Членов Совнаркома заточили в тюрьму, прочих разоружили и отпустили по домам. Вася и Коля вернулись в свой ангар.
Англичане, не желая похмелья в чужом пиру, решили не вмешиваться. Их дни в Баку были сочтены: в ночь на 14 сентября подданные Британской короны в панической спешке погрузились на корабли и отбыли восвояси, а в город вошли аскеры Кавказской исламской армии и, не дав себе отдыха, взялись за поиски большевиков; если же большевик оказывался армянином, то это была двойная удача. Но настоящих большевиков в Баку осталось мало (а самые настоящие, бакинские комиссары, в эти часы пересекали Каспий на пароходе «Туркмен», чтобы найти могилу в каракумских песках), поэтому в основном попадались аскерам юнцы вроде Васи Петрова и Коли Угляна.
Их прихватили во время рутинной облавы на пристани, где они пытались наняться матросами на корабль (возможно, именно на этой пристани подрабатывал крючником Федор Иванович, прежде чем отправиться в Тифлис навстречу знакомству с Марией Шульц). Шла вторая неделя после вступления в город турок, кровожадность победителей сходила на нет. Когда один из аскеров, с дубленым крестьянским лицом, спросил у Коли, не армянин ли он, старший патруля, в мундире офицера Дикой дивизии, одернул подчиненного: не твоего, мол, ума дело. Их повели к тюрьме, по дороге остановились у табачной лавки; офицер зашел внутрь, патрульные переговаривались между собой, забыв о задержанных. Друзья переглянулись и — брызнули в разные стороны. Больше они не виделись никогда.
Вася перевел дух, лишь проскользнув в лабиринт рабочего пригорода. Узкая улочка раздваивалась; он двинулся налево, и грудь в грудь налетел на Кривошеина. Через пятьдесят лет, умирая — а умирал он, пожираемый раковой опухолью, в постели и много, много думал, когда боль отпускала, — Василий Степанович Петров часто вспоминал этот миг. Поверни он направо, и жизнь сложилась бы по-другому.
— Василий, — военлет сгреб его в объятия, — вот уж не чаял! А мы тут...
Что «тут», выяснилось, когда, пройдя грязными задворками, они спустились в сумрачный подвал, пропахший кислыми человеческими запахами.
— Это я. — сказал Кривошеин в темноту.
— Кого привел? — спросила темнота знакомым голосом.
— Это Вася Петров, из наших, проверенный человек.
— А-а... Здравствуйте, товарищ Петров.
Глаза Василия привыкли к темноте: он различил топчан и лежащего человека, который протягивал ему руку. Кривошеин зажег керосиновую лампу, и он узнал комиссара авиаотряда.
— Такие, брат, дела, — сказал Кривошеин. — Спешили с Борисом Яковлевичем сесть на «Туркмена», да угодили под турецкий обстрел. Ногу ему перебило... С тех пор здесь, а завтра собираемся к партизанам. Ты с нами?
Спустя двадцать часов изрубленное тело Кривошеина валялось на пыльной дороге, и молодой аскер развлекался, пиная носком сапога мертвую голову, которая упорно возвращалась в прежнее положение.
Они благополучно выбрались из города, но, к несчастью, наткнулись на шайку оборванцев, пожелавших проверить, что лежит на телеге под сеном (а лежал раненый комиссар), — и Кривошеин пристрелил главаря, а потом, когда на выстрелы явились аскеры, ценой своей жизни увел погоню в сторону. А Сай и Вася, ковыляя вдвоем на трех ногах, каким-то фантастическим образом встретились с партизанским связником, которого не знали в лицо.
Потом было еще много событий, и Василию тоже пришлось стрелять в людей — уже не понарошку, а целясь в сердце. В конце ноября поредевший партизанский отряд угнал у турок катер и направился в Астрахань. Ничто им не помешало, и даже норд на несколько дней поумерил пыл. [ноябрь 1918: кислев 5679; сафар 1337]
Глава ЕРЫ (XXXIII),
в которой гибнет Ефрем Малыхин,