— Скажите, святой отец, что это? — спросил он, прервав быструю сбивчивую речь.
— Что именно, сын мой?
— Это, все это, — повторил он.
— Это жизнь, ваша богоданная жизнь. Такая, какой вы сумели ее прожить.
— Значит, богоданная, но все-таки моя? Не слишком ли Бог жесток, давая нам жизнь и четко очерчивая ее круг? Вы никогда не задумывались, святой отец, с каким изящным коварством Он пресекает любые попытки вырваться за пределы означенного круга? Мы смертны, и этим предопределено наше конечное поражение. Бог играет краплеными каргами...
— Гордыня, пан Тимофей, застилает вам глаза и мешает посмотреть на вещи здраво.
— Меня считали психически больным, и я сам принимал себя за сумасшедшего, но теперь вижу, что ошибался, — сказал Тимофей Григорьевич. — Это не сумасшествие было, а ужас от осознания нашего несчастья. Мы маленькие мыши и никогда не знаем, когда из облака вылезет кошачий коготь, а ведь явление когтя расписано от сотворения мира на многие годы вперед... До самого Страшного Суда, если угодно! — выкрикнул он.
— Вот и встретимся на Страшном Суде! — сказал отец Альбин, направляясь к дверям{3}.
Тимофей откинулся на подушки. Так лежал, пока не ощутил около себя движение. Приоткрыл глаза: мимо кровати к выходу крался на цыпочках Владек.
— Ты был здесь, когда мы говорили с отцом Альбином? — спросил он.
Мальчик вздрогнул и замер на месте.
— Прятался за портьерой? — зачем-то задал уточняющий вопрос Тимофей Григорьевич. — Так вот, забудь все, что слышал. Я болен и не всегда понимаю, что говорю.
4 января в Мариуполь вошли части Красной Армии, они же — отряды махновской «Революционно-повстанческой армии Украины». Командующий армией, затянутый в кожу, на голове — баранья папаха, въехал в город на тачанке, запряженной тройкой. По мере приближения к центру, где намечался митинг, движение замедлилось, и Махно стал различать лица людей, стоящих по краям дороги. Колючие глаза выхватили из толпы мужчину с черными, закрученными кверху усами, который держал за руку девочку лет десяти. Усач показался знакомым, но Нестор Иванович отмахнулся от тени ненужного воспоминания. На митинге он говорил долго и смачно. А мужчина и девочка, Иван Алексеевич и Валичка, пошли домой и поспели вовремя: полчаса как у Екатерины Михайловны начались схватки. Ближе к ночи она родила мальчика.
Этим вечером в болезни Тимофея Григорьевича случился кризис, назавтра его состояние заметно улучшилось. Юлия Андреевна успокоилась, занялась домашними делами. Но спустя сутки опять поднялась температура, Тимофей Григорьевич стал задыхаться; привезенный из Липовца доктор определил воспаление легких и не дал ему никаких шансов. Последнюю ночь он был без сознания, и призванный Юлией Андреевной отец Альбин соборовал еле живое тело. 13 января наступила развязка. Перед самым концом он как будто пришел в себя, открыл глаза, остановил их на Владеке. Лицо искривилось в подобии улыбки, и с этим искаженным лицом он перестал дышать.
В этот день курсант школы ВЦИК Василий Петров впервые заступил на пост номер 26 в Кремле, у кабинета председателя Совнаркома. Тов. Ленин неожиданно оказался мал ростом; глаза воспаленные, усталые; двигался быстро, часовым приветливо кивал. И тов. Сталин, которого Василий видел издали под Царицыном и запомнил рослым, широкоплечим, вблизи был невысок и сутул, в отличие от Ленина нетороплив, с отстраненной улыбкой на губах. Тов. Троцкий тоже, случалось, улыбался. Ну, а всегда серьезное лицо тов. Дзержинского, учитывая происки внутренней контрреволюции, вряд ли у кого вызывало вопросы.
Возможно, на этом же посту помер 26 или, может быть, у квартиры Ленина, на посту номер 27, или на каком другом кремлевском посту стоял Василий в марте, когда член реввоенсовета Кавказского фронта тов. Орджоникидзе распорядился покарать без жалости строптивую станицу Калиновскую (и бесследно исчезли в кровавом омуте Авдулины — так что Варваре, вдове Ефрема Малыхина, урожденной Авдулиной, и прислониться теперь было не к кому). А несколько позже тов. Орджоникидзе доложил в Москву: «Станицы Сунженская, Тарская, Фельдмаршальская, Романовская, Ермоловская и другие... освобождены от казаков и переданы горцам, ингушам и чеченцам», вслед чему тов. Ленин указал: «По вопросу аграрному признать необходимым возвращение горцам Северного Кавказа земель, отнятых у них великороссами, за счет кулацкой части казачьего населения и поручить СНК немедленно подготовить соответствующее постановление». Имелись в виду земли равнинные, на которых горцы никогда не жили и которые им никогда не принадлежали по определению.