В этот год Владек Осадковский закончил в Липовце семилетку. в которую, пока учился, превратилось коммерческое училище.
[1927] 9 мая, когда Лене Малыхиной исполнилось шестнадцать (ни сама Лена, ни бабка Мелания значения событию не придали), в доме Агафона Филипповича Петрова случился переполох. Ближе к ужину у ворот спешился верховой с двумя квадратами на синих с черной окантовкой петлицах. Распоряжавшийся во дворе Агафон Филиппович порядком струхнул, увидев, что командир направляется к калитке.
Накануне он в который раз отказался вступить в колхозную артель, а явившимся в дом голодранцам-агитаторам заявил, усмехаясь в ладошку, что у него и своего вдосталь. Понимать это следовало так: идите, милые, отсюда подальше и на чужой каравай рот не разевайте. Хотя желающий мог понять буквально: хозяйство у него было крепкое — три лошади, коровы с телятами, свиньи, козы, птичник, да еще землицы внушительный клин взял в аренду на паях с сыновьями — только успевай поворачиваться. Помогали внуки, в сезон нанимали людей; как раз батраки и приходили агитировать в артель. Был Агафон Филиппович прижимист, считал копейки и работников держал в черном теле. Исключение сделал для Лены Малыхиной: ту вообще взяли в дом, в помощницы бабке Фекле, и содержали как родную — своими внучками Бог обделил.
Десятый год шел, как скинули царя, а правильный Агафон Филиппович все не брал в толк, отчего новая масть поддерживает голодранцев и рушит богатых хозяев, которые всегда были, есть и будут опорой любой власти. Правительство не могло так блажить, и все чаще приходило Агафону Филипповичу в голову, что между правительством и людьми засели жулики, которые искажают решения в свою пользу. Он не исключал, что однажды власть спохватится и все переменится к лучшему. Но с другой стороны, не исключал и обратного: что голодранцы окончательно возьмут верх и попросту отберут нажитое. Любое происшествие, малое или большое, оценивалось им с этой точки зрения. Потому появление военного, да еще с кубарями на петлицах (в понимании Агафона Филипповича крупною чина), могло предвещать изменение как в лучшую, так и в худшую сторону.
Однако по мере того, как красный командир, невысокий, в ладно пригнанных ремнях, входил в калитку и ступал по двору, на лице Агафона Филипповича проявлялось неподдельное изумление. Когда военный остановился перед ним, секунду длилась пауза, оба чувствовали скованность.
— Ну здравствуй... — сказал Агафон Филиппович, делая движение навстречу внуку; они обнялись. — Вот уж не чаяли, вот уж не чаяли... — Он, себе удивляясь, ощутил влагу в глазах. — Господи, кто бы подумать мог! Фекла, — закричал в дом. — иди сюда скорей! — И продолжил разглядывать Васятку, смекая вдруг, что внук-офицер может стать защитой от беспорточников. — Вон ты как... Это, что же, вроде поручика в старой армии? - Он притронулся к красной эмали кубаря.
— Без поручиков обходимся. — улыбнулся внук.
— А... песни по-прежнему слагаешь? — почему-то вспомнилось именно это.
— Не до стихов. Служу! — отмахнулся внук (хотя до сих пор ревновал к успехам в стихосложении Володи Луговского, приятеля по школе ВЦИК). — Вот приехал из Боброва за новобранцами. Выпросил на сборном пункте лошадь и к вам...
— Фекла. Фекла, ну где же ты?! — опять крикнул Агафон Филиппович. — Собирай на стол. Радость у нас!
Выбежала наконец бабка, заплакала. Позвали дядьев и двоюродных братьев: те тоже уважительно трогали петлицы — диковинно было видеть Васятку командиром. Гринька-Гриб прибежал с поля, облапил, прижав к пропотевшей грязной рубахе. За столом выяснилось, что кое-какая чудинка в Васятке сохранилась, — стали разливать самогонку, творение бабки Феклы, а он свою чарку накрыл ладонью: не пью, дескать.
— Как это не пьешь? — удивились.
— Да так: не пью. Не люблю этого.
— Нездоров? — вскинул брови Агафон Филиппович.
— Не жалуюсь пока.
— Тогда не побрезгуй.
Василий покачал головой, но руку с чарки снял. Водка его не расслабляла, не приносила ничего, кроме отупения и головной боли наутро. Поняв, что не суждено испытывать удовольствие от опьянения, он выпивал только по необходимости, когда отказаться было нельзя, и всегда жестоко страдал с похмелья. Сейчас, однако, родственники могли обидеться, а ему совсем, совсем не хотелось их обижать. Он и так чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что его принимали за большого начальника. Хотя петлицами, конечно, гордился.
Пили, впрочем, умеренно. Когда на третьем часу застолья появилась гармошка и молодежь позабыла о случае, по которому собрались, Агафон Филиппович подсел к внуку-командиру и принялся пытать его вопросами. Внук отвечал четко и ясно — и про внутреннюю политику, и про международное положение, и про то, какой из себя товарищ Сталин, которого видел... ну, вот так, — он коснулся рукой дедова плеча. И столь же четко и ясно ответил Васятка (не Васятка, конечно, а командир отдельного кавалерийского взвода Василий Петров) на вопрос, будто бы невзначай заданный среди других: а стоит ли вступать в артель?