Тем временем Владек Осадковский шестой год слесарит на сахароваренном заводе в Ильницах. Иной работы в местечке нет. Дома нищета, мать сделалась чрезвычайно скупа, трясется над каждой копейкой. Да и сам дом уже не принадлежит Осадковским: он реквизирован в пользу завода на том бесспорном основании, что прежде здесь жил управляющий. Все это оскорбляет самолюбивого Владека. Единственная отрада — отцовская библиотека: она перечитывается книга за книгой. Любимые писатели — Гоголь по-русски и Сенкевич по-польски.
Раз в месяц рабочком с садистской пунктуальностью устраивает дворянскому последышу проработку — так дорвавшиеся до власти местечковые жители мстят за годы прошлых унижений. Владек платит им ненавистью, всех скопом называет данцигерами — по фамилии пропахшей чесноком многодетной семьи, которой их с матерью уплотнил рабочком. Отцовский браунинг, обернутый в промасленную тряпку, лежит под половицей — искушает.
Заканчивается неравное противостояние увольнением по сокращению штатов. Председатель рабочкома напутствует его напоследок: «Уезжай, Владек, подобру-поздорову. Иначе хорошего никому не будет. Говорят, в Мариуполе производство расширяют, слесаря нужны». И это была чистая правда: объявившись в Мариуполе, Владек Осадковский устраивается на машиностроительный завод и получает койку в комнате на шестнадцать человек. В анкетах отныне и навсегда он будет писать: «Из семьи служащих».
[1931] Ах, как вовремя он уехал из Ильинцов. Еще немного — и озлобился бы вконец. А в Мариуполе попал совсем в другой мир. Товарищ по цеху со смешной фамилией Дериземля затащил его в рабочий театр — нечто среднее между постоянно действующим капустником и агитбригадой; с тех пор он проводил здесь все свободное время. Даже сценки сочинял в рифму, и распространилось мнение, что похоже на Маяковского. С этими сценками ездили по Донбассу, взяли приз на областном конкурсе групп «Синей блузы». Высокий голубоглазый блондин — он был хорош собой, к тому же прекрасно пел; девушки не отказывали ему во внимании. И теперь он был не Владек, а Володя. «Владек, — объяснил ему Дериземля. — звучит буржуйски, а слышишь Володя и понимаешь: свой в доску». Володя так Володя — какая разница?
Летом его вызвали в партком:
— Есть мнение, Осадковский, выдвинуть тебя на клубную работу. Ты грамотный, образованный даже, стихи пишешь. Потянешь клуб металлистов? (Он кивнул: выпадала удача, слесарь он был, если честно, так себе.) Вот и замечательно. План работы до конца года утвержден, дуй по нему и не ошибешься. И что ты думаешь о вступлении в партию? Вопрос назревает: завклубом и не партийный. Неувязочка. Подавай заявление.
В декабре, когда Володя Осадковский получал партийный билет, Васильевы праздновали столетие Алексоса 8-го. Старик лет пять как впал в детство. Сидел за столом в кресле на подушках, безучастно слушал поздравления, оживлялся при появлении в тарелке еды и произносил без интонаций:
— Это я люблю.
Быстро и неопрятно съедал и снова застывал, подобный сфинксу.
Но когда сын добыл из сундучка песочные часы, глаза Алексоса 8-го блеснули, и он сказал, напряженно хмурясь:
— Я убил одного... два... четыре... француза. Так мы их не звали, сами пришли. Резали мы их, жестоко резали... А я в сане был. Нехорошо... Бог спросит.
— Да полно вам, отец! — замахала руками дочь Вера. — Не знаете, что говорите.
— Знаю. — прошелестел Алексос 8-й и уткнулся взглядом в тарелку.
За столом установилась тишина. Притихли даже обычно шумные юные правнуки.
— Спит? — спросил через минуту Иван Алексеевич.
— Спит, — кивнула Вера...
В этом же декабре оставленный в училище летчиком-инструктором Василий Петров получил в петлицу третий кубарь.
[1933] Алексос 8-й протянул еще полтора года. Он умер накануне свадьбы внучки Валички, из-за чего свадьбу отложили. А тут новая напасть: комиссия по чистке выявила, что Осадковский Владислав Тимофеевич, Валичкин жених, неправильно понимает политику партии в аграрном вопросе, и рекомендовала приостановить его членство в славных рядах коммунистов.
Вечером расстроенный Володя явился к Васильевым. Когда после чая вышли с будущим тестем покурить, сказал:
— Мне, Иван Алексеевич, нельзя жениться. Наговорил, дурак, лишнего. Вычистили...
— Так не кастрировали же, — съязвил Иван Алексеевич. — А что наговорил, так и вправду дурак!..