— Я подам апелляцию. Иначе все дороги закроют, а я в институт хочу... Но если докопаются до дедов, тогда на Крайний Север подамся. Разве этого вы желаете Валентине?
— А мы ее саму спросим. Валичка! — закричал в комнату Иван Алексеевич.
— Да зачем же, не надо!.. — запротестовал Володя.
Но было уже поздно.
— У нас спор возник, Валя, — сказал Иван Алексеевич. — Если, к примеру, Володю посадят в тюрьму или в ссылку отправят, поедешь ты за ним как жена декабриста?
— Поеду. — не задумываясь, сказала Валичка.
— Вот видишь: поедет, — усмехнулся Иван Алексеевич. — Значит, ты, Володя, дважды дурак: и потому, что лишнего наговорил, и потому, что от декабристки отказываешься...
В августе приняли решение по апелляции: «Осадковского В.Т. восстановить в рядах ВКП (б) с сохранением партийного стажа». И может быть, последней гирькой на зыбких весах стала характеристика, полученная из Ильинцов, нарисовавшая образ юноши, во всех отношениях преданного делу Ленина—Сталина. Сочинивший ее данцигер — по паспорту Роман Данцигер — совмещал ипостаси местного партийного вожака и гражданского мужа Юлии Андреевны. (Зимой сорок второго оставленного в тылу для подпольной работы Романа Данцигера выследили и повесили полицаи. Другие ильинецкие данцигеры почти все сгинули в смрадных рвах войны.)
[1934] Через год после свадьбы Валичка родила дочь Татьяну. И в этом же августе семья Василия Петрова пополнилась близнецами Игорем и Борей.
Елена с новорожденными была в больнице. Получивший неделю отпуска Василии возился дома с тремя старшими - погодками Валей, Алькой и Томой, когда в дверь постучали.
— Входите, открыто! — крикнул Василий.
На пороге возник косматый мужик дикого вида — настолько страшный, что Василий нащупал висящую на стуле кобуру.
— Вася, не узнаешь меня? — сказал мужик неожиданно звонким голосом. — Я Гринька, Гриб. Раскулачили нас, выслали, теперь лишенцы.
— Гриня... — выдохнул Василий. — Как же так? А дед?
— Деда нет, помер, слава Богу, перед разорением, а батьку моего ОГПУ утащило... Но ты не бойся, про тебя не спрашивали...
— Не боюсь я ничего! — оборвал его Василий, резкостью защищаясь от услышанного. — Все это глупость, перегибы. Если неправильно раскулачили, разберутся и всех назад вернут.
— Батьку не вернуть, — усмехнулся Гриб. — его в тюрьме замучили.
— Я Сталину напишу, — сказал Василий и... замолчал.
Тихо-тихо стало в комнате. В углу захныкала Тома. Валя, прятавшийся за спиной отца, подбежал к кроватке, просунул руку между деревянными ячейками, погладил сестру по голове:
— Не плачь, это хороший дядя, не разбойник.
Василий спохватился:
— Что же это я, Гриня!.. Сейчас воду согрею, помыться организую, накормлю, потом расскажешь подробно.
— Нет, Вася, долго мне у тебя быть нельзя, беду навлеку. И не заглянул бы, но оголодал. Тяжко без карточек. — Гриб потер одну о другую грязные, в трещинах, широкие, как лопаты, ладони. — Ты мне лучше с собой еды дай, какой не жалко, и денег хотя бы немного. Я в Сибирь пробираюсь: там леса, говорят, такие — на твоем самолете не облетишь. Построю домишко в самой их середке, куда никто не доберется, буду жить, на зверя охотиться...
Василий помотал головой. В его прямой, как стрела, жизни появление Грини было похоже на дурной сон. Пять минут назад он думал о Кольке Каманине, своем училищном инструкторе, ныне прославленном спасением челюскинцев, мысленно сочинял ему письмо с просьбой помочь перевестись в дальнюю авиацию и даже представлял, как будет недовольна Елена, привыкшая к Борисоглебску...
— Я решил: остаешься здесь. В училище подсобное хозяйство, я тебя туда на работу устрою. С документами что-нибудь придумаем... — сказал он, сам не веря в то, что говорит. — Добьемся правды! — Василий положил брату руку на плечо, поморщился от вони нечистого тела. — Тебе, Гриб, вправду помыться надо.
— Мне не отмыться уже. Я милиционера убил.
— Как?!., — спросил Василий помертвевшим голосом.
— Сначала дядю Николая с семейством увезли, говорили, в Архангельск. Потом батьку забрали. Нам с братом Семкой велели в один дом переселиться, обещали не трогать. — Гриб зашмыгал носом, на глазах превращаясь из страшилы в забитого мужичонку. — Ан не выполнили обещания. Пришли под утро, не наши, не станичные. С собой взять разрешили еды на три дня. Погрузились на подводы, сидим, ждем, как бараны бессловесные. Час сидим, два сидим, никто нас не охраняет, детишки устали, плачут. И вдруг видим, милиционеры из дома добро волокут, будто нас нет, будто мы померли уже. А последний, рыжий такой, часы тащит, которые золотыми у нас называли. Положил в милицейскую бричку, а сам в нужник. Я за ним, там и удавил его, а потом огородами, и второй год как бегаю. Не сдашь меня?