Мать. Папа в сорок третьем уже был в 3-й танковой армии (сохранился приказ от 6 января 1943 г. о назначении техника-интенданта 1-го ранга Осадковского Владислава Тимофеевича начальником ОВС 467-го гв. минометного полка: 16 июля того же года ему присвоено звание старшего лейтенанта. — В.П.). Там вышла история, подробностей я не знаю, но вкратце: они с шофером заехали к немцам, отстреливались, те бросали в них гранаты, и папу задело осколком, чиркнуло по затылку. Машина их сгорела, но они сумели выбраться к своим... Шрам у него на всю жизнь остался.
Отец. А у моего отца что-то случилось с глазами — резко ухудшилось зрение, испанское ранение сказалось. С середины сорок четвертого он уже не летал... Плохое зрение, очень может быть, его спасло: до конца войны оставался год, мало что еще могло произойти. Правда, кое-что чуть не произошло со мной — и себя и его мог подвести. В Троицке в школу я не ходил, и когда воспитанников музвзвода решили образовывать и проверили наши знания, то я и на пятый класс не тянул. Усадили нас за парты. И вот учительница истории заглядывает в мой учебник, а там я, дурак был, бороды всем пририсовал, и Сталину тоже. Училка эта, жена училищного офицера, сразу понеслась в особый отдел. И зовет меня особист Синцов, который уж на фронте побывать успел и вернулся после ранения на прежнее место. Как он меня материл! Кричит и пистолетом трясет перед физиономией: «Сволочь, отец на фронте кровь проливает, а ты товарища Сталина позоришь! Еще раз что-нибудь такое про тебя узнаю, пристрелю!» А потом снял ремень и пряжкой по моему худому заду... А учебник при мне сжег — вещдок, выходит, уничтожил. В известном смысле рисковал — а ну как историчка не успокоилась бы, еще бы куда донесла...
Мать. А я в школу в эвакуации первый раз пошла, но почти не училась. Там, наверное, туберкулез мой и начался, который позже в Германии обнаружили. Голодали ведь... Через два дня на третий детям до пяти лег давали яйцо, то есть Светке было яйцо положено, а мне нет. Мама одно яйцо прятала, а варила нам по яйцу, когда получала второе... Другие люди хотя бы огородики разводили, но у мамы и это не получалось — ничего не росло, а какие-то ростки непонятные сожрала коза... А как мама ее доила — и смех, и грех: половина молока на землю. Сейчас смешно, конечно, вспоминать, а тогда... Хотя если бы не эта коза, вообще не знаю, что бы мы делали!.. Какое счастье было, когда смогли вернуться в Мариуполь! Приехали со здоровенным деревянным чемоданом, мама тащит его, надрывается, идем, ищем дом, где поселились бабушка с дедушкой...
Отец. Который успел евреем побывать!
Мать. Он рассказывал эту историю так, что все от смеха валились и забывали, что он был на волосок от гибели... Евреев мариупольских немцы почти всех поубивали. Шаповаловы, кстати, прятали у себя еврейскую семью, своих довоенных знакомых... Так вот, ищем дом, а тут бабушка бежит навстречу, плачет. Они ведь два года, до самого освобождения города, пока папа в Мариуполь не попал, погибшими нас считали... Сначала мы поселились с ними во флигельке при школе, раньше там инвентарь хранился, удобства находились на другом конце школьного двора, потом уж нам как семье фронтовика дали комнату. Там мы жили до конца войны и еще некоторое время, пока не уехали в Германию, к папе.
Отец. А мы в сорок седьмом оказались в Румынии. Отец был начальником отдела кадров воздушной армии, уже полковником... Какая там была охота! Вальдшнепов били десятками, куропаток, на диких уток охотились. И что интересно: мы с Альбертом вовсю пуляли — Альберт стрелял отлично, ну, он был бывалый вояка, хотя на год младше меня, а вся грудь в медалях, под обстрелом снаряды возил... — а вот отец не стрелял никогда. Так, воздухом подышит, посидит у костра, и водку не пил... Но дичь готовил замечательно!
Мать. А Владислав Тимофеевич на охоту не ездил, а белку подстрелил, точно в глаз, как опытный охотник. Белка выбежала перед машиной на дорогу... (Выделанное немецким таксидермистом чучело этой несчастной белки до сих пор украшает стену комнаты моей дочери: белка бежит по куску полированной ветки: а на шею ей дочка — никакого уважения к семейным реликвиям — повесила нумизматическую редкость с ликом бедного царя Иоаннушки. — В.И.) Я хорошо помню тот день: возвращались из Сан-Суси. Не часто ведь куда-то съездили: я из-за своего туберкулеза очень плохо передвигалась... Папа нашел немецких врачей, мама всем после рассказывала, что при Гитлере они лечили чуть ли не самых главных фашистов, — чтобы показать, какие это были хорошие врачи... Из-за меня мы и в Тбилиси оказались: папа написал рапорт, чтобы его определили служить на юг... Вот и определили. Сначала мы жили на съемной квартире на Авлабаре, а потом нам дали две комнаты на Каспской, а в две другие позже вселились Петровы. О, еще та семейка у них была!..