Вопреки рекомендациям врачей не бывать на солнце он построил на Дону шалаш и весной с первым теплом отправлялся туда по меньшей мере на полгода, домой наведываясь лишь по крайней необходимости. От болезни он, и так не великан, сильно усох, весил сорок восемь кило. И вот этот слабенький человечек вытащил шестнадцати килограммового сазана. Противоборство длилось несколько часов. Дед рассказывал, что в какой-то момент сазан пересилил его и потащил с берега в воду, но все-таки он одолел рыбину, на самой кромке упал на нее и так лежал, грудью прижав ее к песку. Хемингуэй отдыхает.
Я не понимал, что дедушка умирает. Было душно, август. Он почти не вставал, лежал, свернувшись калачиком, подложив ладонь под щеку. Едва мы вернулись в Тбилиси, отца вызвали телеграммой, и он застал деда живым, но уже без сознания.
Отцу дали однокомнатную квартиру в панельной пятиэтажке. В народе район называется «Восьмой полк» — дома обступают огороженное высоким забором пространство, на котором расположены казармы и плац полка внутренних войск. Место в городе не самое престижное. Окна новой школы выходят на медсанчасть, и девчонки кокетничают на переменках с солдатиками в коричневых больничных халатах.
В школе полно мелкой шпаны, часто доходит до кулаков. А для меня проблема ударить человека. Об этом постепенно узнают, становится несладко. На перемене подходит компания и прилюдно издевается. Двое из них, Гурам и Виталик Ломидзе, живут в моем доме. И я даю себе слово, что разберусь с ними по одиночке, начав с того, который попадется первым. Попался Виталик. Было 7 ноября, кажется, семидесятого года. Я остановил его в подъезде и попросил извиниться. Виталик сделал вид, что не понял. И тогда я заехал ему изо всех сил. Истеричная драка, оба в крови, выбежали родители, скандал грандиозный. Но репутацию я исправил.
Девушку зовут... ну, скажем N. История растянулась лет на пять. Писал ей стихи. Ничего не сохранилось. Словно бес попутал: я выбросил коленкоровые тетради в мусорный бак. Объяснить этот поступок не могу. Жалею страшно. Но стихов с тех пор не пишу.
В семьдесят третьем поступление в университет. Испытал потрясение, обнаружив, что ни один из сокурсников не прочитал и половины того, что прочитал я.
Стройотряд. Кутаиси. В общежитии три этажа занимают граждане на «химии», четвертый этаж наш. Сорок градусов в тени. Кроем асфальтом крыши бесконечных цехов. Комсомольское начальство проворовалось, и меню нерадостное: утром и вечером чай с хлебом, а в обед одна, но громадная котлета, слепленная из хлеба и вермишели с добавлением фарша непонятного происхождения; вермишелинки свисают с боков котлеты кокетливой бахромой. Однокурсник Дима Аваков, в обычный жизни полный самоуважения, опустошает тарелку молниеносно и, обращая полные мольбы глаза к Виталику Геращенко, бормочет: «Виталик, дай кусочек котлетки». Это повторяется изо дня вдень. Через неделю чистенькие студенты-филологи заросли грязью, засалили рубашечки и стали неотличимы от соседей-«химиков». Самые франтоватые, тот же Дима, заросли и засалились первыми. Теперь Дима крутой бизнесмен, вином торгует, а Виталик давно в могиле.
Еще стройотряд. Лето семьдесят шестого. Монастырщина, Смоленской области. Главная местная достопримечательность — дорога, по которой отступала погибающая наполеоновская армия. По российским меркам отсюда недалеко зарыт Денис Шульц. Но даже о существовании Дениса я еще не подозреваю.
С нами работает чубатый шофер Аркаша. Накануне нашего приезда пьяный Аркаша задавил велосипедиста, тоже пьяного. «Я ему труп сделал», — сообщил он нам при знакомстве. Его ждали суд и лет пять отсидки. Но пока Аркашу выпустили под подписку, и местное начальство, за дефицитом шоферов, назначило его возить к нашей бетономешалке песок из лесного карьера. И вот как он ездил. Капризничал: «Один не поеду», — и кто-то из нас неизменно составлял ему компанию. Аркаша заводил мотор, извлекал из-под сиденья бутылку «Стрелецкой», наливал полстакана себе, полстакана попутчику: «Пей, или не поеду». В карьере, перед обратной дорогой, процедура повторялась. За день он делал пять рейсов, соответственно опорожнялось пять бутылок. Мы менялись, он покидал кабину только по нужде. Не закусывал. Как-то я заикнулся, что без закуски не пью, и он открыл бардачок, где было несколько высохших килек изумрудного цвета. Когда через два месяца мы уезжали восвояси, следствие еще продолжалось. И зеленые кильки по-прежнему лежали в бардачке.