В конце семидесятых Михаил Георгиевич и государство договорились, как использовать это богатство с обоюдной пользой, и на доме Смирнова появилась вывеска. Для местных чиновников смысл существования сего предприятия в том, чтобы приводить в дом важных людей из Москвы и демонстрировать, как сберегается в Грузии «очаг русской культуры» — отсюда бессмысленное, на первый взгляд, Дом дружбы литератур. А интерес Михаила Георгиевича в выколачивании для себя разных благ, о чем он не стесняется говорить вслух. Он вообще образец цинизма: с удовольствием вспоминает, как при Сталине упек в лагерь знакомого, который чем-то ему насолил.
Очень быстро я от всего этою затосковал и стад подыскивать себе новое место работы. Но то одно не складывалось, то другое, а потом меня вызвал председатель вышеупомянутой коллегии Отар Филимонович Н. и, конфузясь, предложил написать заявление на увольнение. Не сразу я сообразил: Дом дружбы литератур превратился в режимный объект, теперь за гоголевской конторкой могли трудиться только люди благонадежные. А мою вредоносную деятельность уже взяла на заметку организация, куда стучал в молодые голы Михаил Георгиевич.
Спустя десять лет прогуливались мы с тбилисским приятелем по городу Люберцы, и он простодушно каялся, как писал в ту организацию отчеты. «О тебе только хорошее». — говорил приятель. Я поверил, ибо ничего плохого и не совершал.
Утром 10 ноября восемьдесят второго, когда родилась дочь, минута в минуту, умер Брежнев. Тогда совпадение казнюсь мистическим. Я был далеко от Тбилиси и соучаствовал в родах по телефону. Но, как ни странно, такое ощущение, что знаю все подробности — столько раз мне их пересказывали.
День, когда родился сын, наоборот, помню фрагментами. Вот по лестнице спускается женщина с пятнами крови на белом халате, говорит: «Мальчик». Вот я хожу по больничному двору, ночь, с неба моросит, бормочу: «Сын, сын, у меня сын...» Нет сил радоваться. Вот едем с матерью домой, говорю таксисту: «У меня сын родился». Он равнодушно что-то отвечает.
На открытии выставки «Грибоедов и Грузия» в Музее искусств Грузии отхожу, сказав какие-то слова, от микрофона и вдруг слышу шепот в ухо: «Когда вы писали диплом, вами интересовался КГБ». Оборачиваюсь: за спиной стоит и смотрит в сторону с непроницаемым лицом профессор Михаил Георгиевич Гиголов, руководитель моей дипломной работы. Спасибо, профессор! Хоть и два года прошло, все равно спасибо!
Сразу скажу: не был, не состоял, не привлекался. С советской властью никогда не боролся. Хотел лишь одного — чтобы она меня не трогала. Но, видимо, и это слишком.
Был в Тбилиси молодежный клуб при горкоме комсомола, его устав состоял из единственной фразы: «В клубе существует демократия в разумных пределах». Уже из этого ясно, что горком работу с клубом провалил. Спасали положение всеми доступными средствами. Клуб напичкали провокаторами, и один из них предложил ввести в устав веселые пункты про изучение марксизма-ленинизма и строгую отчетность перед комсомольскими органами. Мы в ответ посмеялись, а вышло так, что посмеялись над марксизмом. И дело закрутилось. Занимался нами главный грузинский комсомолец товарищ Лордкипанидзе, который в будущей независимой антикоммунистической Грузии станет не то премьер-министром, не то председателем парламента.
Вспоминать все это в подробностях скучно. Я натурально изображал непонимание, почему кто-то должен контролировать, что я делаю, думаю, пишу и говорю. И кончилось это изгнанием из ВЛКСМ.
Но вышла промашка: решение проштамповали, когда я уже выбыл из комсомола самолично — по возрасту. Время, к счастью, было относительно вегетарианское, и никаких иных кар не последовало.
Газета «Железнодорожник Закавказья». Корреспондент, а потом заведующий отделом советского образа жизни (sic!). Трудно было сыскать для этого более достойного человека. Запас пофигизма помогает мне, не сильно загружая голову, сочинять огнеупорные очерки про тружеников, которые озабочены одним: как выполнить пятилетку в четыре года. Вокруг много смешного. Редактор Отар Виссарионович Бендукидзе летом, в жару, запирается в кабинете, отключает телефоны, раздевается по пояс и читает Гейне в подлиннике. Под рюмочку обожает рассказывать о своих военных подвигах — особенно как воевал с Японией. Здесь, дословно цитируя самого Бендукидзе, «в последний день войны, когда японцы сдавались дивизиями, взяли мы с одним евреем крепость. Еврею Героя дали, а мне ничего». Когда-нибудь, на пенсии, я напишу книжку под названием «Истории о Бендукидзе, рассказанные им самим», и это будет бестселлер.