В заледенелом вагоне мы неслись по заледенелой стране.
Мы неслись, чуть отставая от расписания, и по привычке я опасался, что не попаду к последнему трамваю и придется идти пешком от вокзала до Площадки, а это не ближний свет.
Рукавом я протер в замерзшем окне кружок, надеясь увидеть хоть что-нибудь. Я думал о фреске, и казалось: усилие воображения — и она, знаменуя единство пространства и времени, раскроется во всей своей трехвековой протяженности — от горизонта до горизонта. Но мир за окном отливал черным глянцем. А потом я почувствовал движение за спиной, обернулся и увидел людей с фрески — всех разом и каждого в отдельности. И поразился обыкновенности их лиц.
Вот сивоусый пан Стефан Осадковский в жупане, сверкающем золотой нитью. А с ним сыновья Павел, Ксаверий, Тимофей, Болеслав и внук Анджей. Привет вам, ясновельможные паны!
Вот Самуил Яковлев со свитком Торы под мышкой. Вот кабатчик Василий Небитый, слоновщик Виспур, изразечник Никита Хлябин, пастор Свен Юхан Тальк и запорожский казак Матвей Смурный. И мурза Хаджи Ахмед, и янычар Махмуд, и ученик фармацевта Готлиб Карл Иероним по прозвищу Солдатик в не новых, но крепких башмаках... Добрый вечер, дорогие!
А вот супруги Дюшам и супруги Кальвини. И торговец Кемаль со своей Зухрой, и купец Арутюн с красавицей Тинатин, и португальский китаец Энрике Энрикиш с красавицей Лаурой, и Евстигней, дворянский сын Данилин, с красавицей Настасьей, и Тадеуш Осадковский с красавицей Маргаритой, и Ходжа Нефес с красавицей Шаандухт, и секунд-майор Петр Енебеков с Анфисой, урожденной Чмиль, которая вырядилась как на ассамблею к государю императору... Здравствуйте, любезные мои, рад видеть вас!
А вот лихой сержант Андрюшка Трухников с однокашниками Яковом Репьевым и Ильей Косоротовым, и алхимик Иоахим Галле, и владелец белого верблюда Масуд, и горе-фортификатор Алешка Барабанов, и метатели ножей Алексосы с первого по восьмой, и зеленщик Любим Копытов, и солдат Захар, и купец Лука Жаравин, и учитель математики Иоганн Фредерик, и письмоводитель Карп Силантьев, и ветеринар Франц Брюн, и кулачный боец Алексей Смурнов, он же Наумов...
И Архип Васильев, и Феодосий Барабанов, и Мирон Герасимов. От этих троих не отказаться, как не отказаться от части себя самого.
А вот Никита Алексеев, оставивший ноги в виноградниках Треббин, и герои двенадцатого года Андрей Енебеков, Денис Шульц, Лонгин Петров, Михаил Брюн и с ними пиит Павел Лысаков. И хирург Георгий Шульц, и плотник Тимон Малыхин, и моряк Максим Васильев, и филомат Влодзимеж Осадковский, и казак Филипп Петров, и синопский мулла Абдулла.
А вот и прапрадеды мои — инженер Андрей Быховец, путевой обходчик Трофим Кожинов, казаки Агафон Петров, Павел Малыхин и Макар Авдулин, винницкий помещик Григорий Осадковский, поп-расстрига Алексей Васильев и... Федор Иванович, да вы ли это?! Я вряд ли решусь спросить вас: а правда ли, что... Но в конечном счете не важно это, не важно...
А вот прадеды и прабабушки: прадед Тимофей и прабабушка Юлия, прадед Степан и прабабушка Христина, прадед Ефрем и прабабушка Варвара, прадед Иван и прабабушка Екатерина. Низкий поклон вам.
А вот и деды.
— Дедушка Володя! Дедушка Вася! — кричу я, и они машут мне из толпы.
И Сандрик.
Сандрик, брат мой!
— Петров, сволочь этакая, где ж ты был все это время, дорогуша, как я по тебе соскучился! — орет он как всегда с визгливыми нотками.
Все, все здесь.
— За вас, дорогие мои! — говорю я и поднимаю фляжку с остатками коньяка.
И фляжка идет по кругу, и откуда ни возьмись — ну да, конечно же из запасов Самуила Яковлева! — возникает бочонок токайского. И фляжка с оленем, купленная в гастрономе на Каланчевке, не истощается, да и бочонок не иссякает.
Машинист, наш кровный родственник, мчит все быстрее. Мы несемся, как песчинки сквозь стеклянное горло песочных часов. А потом выходим в четыре времени года. И садимся в трамвай у вокзала, потому что водитель, наш кровный родственник, не мог уехать, нас не дождавшись. И едем на Площадку. И по дороге дотошные мои гости интересуются названиями остановок. Насчет «Фрунзе» я растолковал быстро, но когда доехали до «Коминтерна», завяз в истории.
— Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма. — продолжаю бормотать я, когда мы выходим на Площадке и идем по Пролетарской. И кстати вспоминаю лозунг: — Пролетарии, всех стран, соединяйтесь!
Но меня, к счастью, уже не слушают.