Пораженный, наблюдал стрелецкий подполковник Карл фон Трауернихт жуткую картину. Рядом гарцевал на коне Петр Енебеков — недавний нехристь, не догадался сложить пальцы в православную щепоть. Зато исконно православные стрельцы крестились рьяно — тремя перстами, конечно, хотя кое-кому складывать три пальца вместо двух было не в привычку. Находились и такие, кто всматривался в небо над горящей молельной раскольников, — не разверзнется ли дыра, не появятся ли ангелы с благоуханными крылами, чтобы забрать праведников к себе. Дыра не разверзлась, и вместо райских ароматов воздух заполнил запах жареной человеческой плоти...
И все было кончено. В провале окна оскалился череп с лоскутьями обгоревшего мяса. Молча пошли стрельцы по деревне — всего и нашли живых, что потерянных в суматохе ребятишек да стариков, у которых недостало сил дойти до молельного дома. Обугленные трупы схоронили в общей могиле, живых взяли с собой. Мрачен возвращался Трауернихт в Воронеж: что-то нарушилось в мире, который вращался вокруг него. В его походном ранце лежали невесть как попавшие в эти места песочные часы с надписью на подставке МЕМЕМТО МОRI. Прежде Трауернихт видел много смертей, но никогда о смерти всерьез не задумывался. С этого дня он помнил о смерти постоянно? и, может быть, потому [1695] смерть нашла его на желтых, из песчаника сложенных крепостных стенах Азова. Когда стрельцы заробели яростных турок и побежали, он один бросился в гущу врагов и был заколот, изрублен, растерзан. И ничего не дрогнуло в мире: утопающее солнце продолжало равнодушно золотить тонкие минареты.
После несчастливого для русских штурма чистить стены от кровавого месива послали рабов. Главным над ними поставили Алексея Смурного, чье положение за десять лет неволи сделалось промежуточным — и не турок, и не русский уже. Четыре года, пока был у крымчаков, приходилось тую: таскал колодки и питался объедками. Полегчало, когда купил его богатый турок Кемаль и привез в Азов. Ко времени, когда царь Петр обложил крепость, Алексей стал мазуном — рабом-приказчиком: принимал с фелюг товары, развозил по лавкам, деньгами распоряжался. Единоверцам жадный хозяин не доверял, а ему поручал большие суммы: правда, напоминал почем зря, что держит рабскую жизнь в кулаке — сожмет пальцы и красный сок польется. Увешал принять ислам — тогда, дескать, отпущу на все четыре стороны: и вкрадчиво прибавлял:
— Но сам уходить не захочешь. Зачем уходить: дом будет, жена будет, шербет будет... — И шутил: — Ах, жаль, что дочерей замуж отдал, о тебе не подумал!..
И Алексей был готов поддаться на уговоры: турки давно не казались ему нелюдями, а турецкий Аллах, которого запрещено изображать правоверным, совмещался в голове с полузабытым иконным ликом Христа. Бог един, это люди разные...
Мертвецов сбрасывали в ров, на корм воронью. Казаки не вынесли глумления над телами товарищей, пластуны подобрались под стены, хором пальнули из ружей. И пуля ударила Алексею в правый висок.
Через два месяца, после второго, тоже провального, штурма, царь Петр, осатанелый от неудач, снял осаду и увел поредевшее войско, чтобы спустя год [1696] вернуться, устрашив турок как по волшебству возникшим флотом — за одну морозную зиму выстроили два линейных корабля, двадцать три галеры, четыре брандера, а каторг, лодок, казачьих стругов не счесть. Пришедшие на помощь крепости турецкие корабли отогнали, два из них потопили. Морскую викторию отметили грандиозной попойкой на галере «Принципиум», построенной руками царя и расписанной художником Иваном Хлябиным зеленым и желтым — веселыми цветами.
Крепко запертую с моря и суши крепость взяли измором. Ослабили хватку, лишь когда турки выбросили белый флаг, и сквозь пальцы смотрели, размягченные победой, как спешат за горизонт бегущие из Азова турецкие посудины. На одной из фелюг плыл Кемаль, потерявший все состояние, похоронивший в последнюю неделю осады свою Зухру — он так и не взял молодую жену и теперь остался один, совсем один... Но горевать ему оставалось считанные часы. Сердце Кемаля разорвалось посреди моря, и тело его с привязанным к ногам грузом опустили в воду до захода солнца.