По стечению обстоятельств именно в эти закатные минуты вдове доставили веши Карла фон Трауернихта. Епанчу, кафтаны и штаны проветрили, спрятали в сундуки, книги и бумаги без разбору отправили в кладовку, где их съели мыши, песочные часы с латинской тарабарщиной поставили на комод, а сбоку комода повесили парсуну, на которой стрелецкий подполковник был как живой. Вдова Дарья Ивановна, одетая в шушун и душегрею, днями сиживала под этой парсуной, лузгала семечки и смотрела в окошко. [июль 1696; июль 7204; тамуз 5456; зу-л-хиджа 1107]
Глава ЯТЬ (IV),
которую автор уничтожил,
запутавшись в родственных связях персонажей{1}.
Охватывала пятнадцать лет, в продолжении которых
заросшие пылью часы иезуита Меркурио
неотлучно украшали комод Дарьи Ивановны
Дарья Ивановна. Мало что изменили прошедшие годы в жизни вдовы. Она скучала, обильно кушала, толстела — шушуны и душегреи не успевали перешивать. Приставка «фон» отлетела от ее фамилии, которую сама Дарья Ивановна выговаривала с превеликим трудом и прочитать по неграмотности не могла. Она не заметила, как из Трауернихт переименовалась в Труерниктову; позже пьяный писарь превратил ее в Трухникову.
Беспорядочные попытки восстановить справедливость пользы не принесли — наглые приказные брали подношения и палец о палец не ударяли, чтобы подвинуть дело к благоприятному исходу. При том подвергалась сомнению не только причастность Дарьи Ивановны к Трауернихтам, но и претензии на родовитость самих Трауернихтов. Из-за этого Андрей Трухников, поначалу нареченный пышным двойным именем Андреас Иммануил, крещенный по лютеранскому обряду в немецкой церкви, а потом уж обращенный в православие, был означен при зачислении в навигацкую школу мещанским сыном.
Енебек. Когда резали семью Хаджи Ахмеда, мать набросила на Енебека кошму и в миг смерти опрокинулась сверху, накрыла сына искромсанным телом. Пока не ушли убийцы, Енебек лежал тихо, как мышь, и липкая кровь матери заливала глаза. Утром его подобрали русские драгуны.
Готлиб Карл Иероним (Солдатик). Возможно, он добрался до Москвы, нашел своих соплеменников в Кукуй-слободе и с их помощью устроился на службу к какому-нибудь влиятельному вельможе. Может быть, он даже стал лекарем — поскольку научился составлять кое-какие рецепты на службе у фармацевта Вульфа и делать важное лицо, как доктор Блюм. Есть также вероятность, что он оказался в Пруссии, поступил на военную службу и сполна реализовал свое прозвище. И не исключено, что он вернулся домой, в Шлезвиг-Гольштейн, женился на дочери владельца свечной лавки, унаследовал его дело, дожил до благородных седин и умер в окружении многочисленных чад и домочадцев. Но скорее всего, он сгинул в подмосковных лесах.
Отец Мехди и дед Садыка — Виспур, потомственный слоновщик, прибыл в Персию из Индии в 1069 г. хиджры.
Окривевший, безобразный лицом Алексей Смурный появился в Черкасске с переметной сумой, пузатой от золотишка, добытого в Азове на пепелищах бежавших турок. Купил дом, затеял торговлю. Булавинский бунт пошел ему на пользу. Пока казаки куролесили, Смурный был тих, а как взяло верх царское войско, добился подряда на поставку хлебных припасов.
Гринька, сын Василия Небитого, отдан на воспитание в семью плотника, приписанного к воронежским верфям.
Христарадник Архип, другой сын Василия Небитого, укоренился на паперти церкви Феодора Студийского, научился трястись, как больной падучей. В древней каменной кладке за Москвой-рекой у него был тайничок с полушками, копеечками и алтынами. Однажды положил туда серебряный талер, выпавший из сумки иноземца, а на следующий лень обнаружил тайник пустым. Вскоре прослышал, что юродивый Онисим, живущий при церкви Козьмы и Дамиана, разменял в кружале иноземный рубль. Назавтра Онисима нашли мертвым, с веревкой на шее. Рядом с трупом валялся пустой сундучок, в котором пробавлявшийся ростовщичеством Онисим хранил сбережения. Ни одна живая душа не связала его смерть с исчезновением из Москвы Архипа.
Снова Архип объявился в Москве спустя много лет с тугой мошной, купил дом у Кузнечного моста, поставил скобяные лавки на Охотном и Рыбном рынках. Набожный до скуки, молиться ходил в церковь Нила Столбенского. Бил поклоны усердно, на исповеди плакал — но об Онисиме молчок! Сваха свела его с Трауернихтовой вдовой, почем зря просидевшей пятнадцать лет под изгаженным мухами портретом стрелецкого полуголовы...