Здесь спали, ели, прямо у крыльца справляли малую нужду, и родители совокуплялись, не стесняясь лежавшей на соседней лавке взрослой дочери. Чуть окрепнув, Готлиб Карл Иероним стал помогать похозяйству и на девку, Матреной ее звали, смотрел все внимательнее. Девка застыдилась было, когда он, улучив момент, неумело обнял ее в сенях, но, пораскинув умом, сама позвала его в лес. Готлиб Карл Иероним елозил по ней, пыхтел, и по первому разу всерьез ничего-то у них не получилось. Но после сладилось, и назавтра оба выискивали случай, чтобы оказаться наедине.
Сладко было Солдатку. Но однажды глава семейства, обросший, нечесаный, сам похожий на разбойника, усадил его против себя и начал объяснять на пальцах, то и дело показывая на дочь. Потом поднес к губам Готлиба Карла Иеронима нательный крестик. Солдатик крест поцеловал и закивал согласно. А ночью тихонько сполз с печи, прихватил спрятанную в стожке сена тряпицу с едой и пошел в том направлении, где, по уверениям знающего немецкие слова старика, была Москва.
В те минуты, когда Солдатик крался по деревне, в Южно-Китайское море (еще, впрочем, не поименованное так европейцами) вышли, как всегда выходили на протяжении столетий, рыбацкие джонки. В одной из них — по мореходным качествам не лучшей, но и не худшей — управлялись с парусами из циновок мужчины из не очень богатого, но и не очень бедного рода Го, и с ними был мальчик лет семи, которого впервые взяли на ловлю. Ветер дул западный, не сильный, но достаточный, чтобы округлить паруса. Рыбы было не много, но и не мало — на палубе лежала горкой мелочь, и в ней поблескивали крупные тушки тунцов, но капитан упрямо искал удачи и гнал джонку все дальше и дальше от берега.
Волна пришла неожиданно, будто низверглась с неба. Рыбаки вздохнуть не успели, как летящая сверху масса накрыла корабль, разорвала скрепляющие парус деревянные рейки, смяла и скрутила циновки, расплющила надстройки на прямоугольнике палубы. Следующие две волны довершили дело, и разодранная на части джонка провалилась в бездну, отороченную кружевами черно-белой пены. А на берегу древний сейсмограф — сфера со свисающими с боков драконами — чутко отреагировал на сдвиг гигантских тектонических плит под морским дном, и из пастей драконов в раскрытые рты сидящих у подножия сферы лягушек упали бронзовые шарики.
Все было кончено: жизнь мужчин из рода Го прервалась в одночасье. Волны прошли, затухая, и море успокоилось. Если бы Вэйто, хранитель небесных врат и закона Будды, соизволил пролететь на своей воздушной колеснице над этим участком моря, он увидел бы разметанные на водной поверхности жалкие обломки и маленькую, меньше макового зернышка, голову мальчика, исторгнутого игрою сил природы из страшной пучины. Вэйто, конечно, спустился бы и взял мальчика к себе, в небесные чертоги. Но в тот день у хранителя закона и врат хватало иных дел, и пролетал он в иных местах — может быть даже, над обиталищем бессмертных магов священной горой Куньлунь, из недр которой исторгается великая река Хуанхэ.
И мальчику из рода Го пришлось бороться за жизнь самому. К счастью, он хорошо плавал, часами мог держаться на воде, а море, словно убоявшись содеянного, с каждой минутой становилось все тише. Мальчик ухватился за какие-то обломки; и когда, уже с наступлением вечера, его заметили с португальского корабля, шедшего из Макао с грузом китайского шелка, то опухшие, в ссадинах, пальцы, не смогли разжать двое дюжих мужчин. Его так и подняли в борт в обнимку с доской, которую он прижимал к себе, как величайшую драгоценность.
Португальский капитан хотел ссадить его в Малакке, но сжалился: кому нужен был маленький китайчонок в тысяче миль от родных мест? И мальчик из рода Го получил имя Энрике Энрикиш — в честь Энрике Мореплавателя, указавшего Португалии путь к морским завоеваниям, и спасшего его корабля, который также назывался «Энрике». Уже в качестве капитанского слуги он поплыл, поплыл, поплыл все дальше от своей родины. Они обогнули Индокитай, оставили позади Мадабарский берег, пересекли экватор и путем, торенным Васко да Гамой, пошли к Мадагаскару и дальше, к мысу Доброй Надежды, а затем вдоль западного африканского побережья снова к экватору, миновали острова Зеленого Мыса, Канарские острова и — наконец — пристали к португальскому берегу. За это время китайчонок Энрике научился ходить по палубе на руках, вязать узлы и петь матросские песни.
Капитан был вхож в дом знатной испанки. Отец ее приходился прямым потомком Эстевао Гомесу — кормчему из экспедиции Магеллана, что предательски сбежал в трудную минуту, а после присвоил чужой подвиг и был всячески обласкан испанской короной. Муж испанки, чиновник по делам колоний, сгинул в южных морях, с тех пор она жила в одиночестве и отчаянно скучала. Перед уходом в новое плавание капитан подарил ей забавного китайчонка. Энрике умело развлекал даму и ее гостей; он неожиданно легко овладел португальским и испанским и к восемнадцати годам созрел для исполнения секретарских обязанностей. Дама гордилась необычным слугой, благоволила ему, и раб превратился в друга. Позже она устроила судьбу Энрике, назначив ему в жены свою воспитанницу-метиску, которую одарила богатым приданым: ходил слух, будто метиска ее сводная сестра, прижитая отцом от вывезенной из Южной Америки индианки.