В битве при Денене его правую руку нашла сабля французского драгуна; левой он зажал хлещущий кровью обрубок и смотрел, как еще живые пальцы лежащей на земле руки скребут эфес шпаги. Залечив культю и пристроив на место кисти железный крюк, он решил поскорее добраться до Маргариты — и всячески оттягивал этот момент, переезжая из города в город и часто удаляясь от цели. Логики в его поступках было мало, он вообще был странный — всегда странный. Жесткий, даже жестокий человек уживался в нем с романтиком, тяга к изощренным приключениям сочеталась с ленью, тщеславие с самоуничижением, щедрость с расчетливостью, доходящей до скаредности, а подъемы духа чередовалась с приступами нравственной слабости, когда самое темное в человеке выходит наружу. На его совести были смерти, но еще больше людей он от смерти спас. Он не был добр, но старался быть справедливым, а несправедливым бывал чаще всего к себе.
Теперь он, наконец, возвращался в Буду по местам, которые совсем недавно были ареной борьбы за Испанское наследство. Он пролил кровь, очень много крови, — значит, заслужил хотя бы маленький кусочек этого наследства, которое делили и никак не могли поделить европейские монархи; однако пересекая изрядно увеличившиеся после войны владения Габсбургов, не испытывал никаких чувств — словно эта война не имела к нему отношения. То ли ранение было причиной, то ли возраст, но в последнее время Тадеуш Осадковский жил с постоянным ощущением усталости. А усталому нужен дом. Пятидесятитрехлетний утомленный жизнью калека возвращался доживать.
В Буде прекрасной мадьярки Маргариты он не нашел. И не нашел дома, в котором прожил свои лучшие три года, — на его месте возводили какие-то стены. В ближайшей харчевне ему рассказали о пожаре, а когда вино развязало языки, добавили, что пожар был не случаен, — отец и братья Маргариты примкнули к Ференцу Ракоци и после решающего поражения от габсбургских войск бежали с ним в Россию. Там же, вероятно, следовало искать и Маргариту. Тадеуш расплатился, сел на коня и поехал дорогой, которой возили столь любимое русскими царями токайское. Он взбодрился — цель отдалилась и, значит, жизнь, продолжалась, а находиться в пути было его обычным состоянием.
Но проезжая Львов, как будто забыл о Маргарите и повернул на юг, к Каменцу. В ясный осенний вечер, когда желтеющие листья, если смотреть на них против заходящего солнца, кажутся черными, он въехал в город, в котором родился. Изношенный мешочек сердца изнемогал, почти не бился, ибо среди листков, оторвавшихся от дерева жизни в ночь на пятнадцатое шаабана, был и его листок. Сердце остановилось, когда Тадеуш Осадковский спешился на раскисшей обочине, с которой начал путешествие по жизни с дорожным ранцем за плечами. Местные жители подобрали труп, закопали на краю кладбища в безвестной могиле, и долго еще ходила по окрестностям легенда о мертвеце с раздвоенным железным крюком вместо руки, который по ночам поднимается из-под земли, но никого не трогает и все ищет, ищет чего-то.
В осень 1715-го случилось еще несколько смертей. В сентябре, в первый морозный день, утонул при переправе через Неву Иван Хлябин, в начале жизни иконописец, позже назначенный расцвечивать корабли на воронежских верфях, а с основанием Санкт-Питербурха приписанный к «гридорованному», то бишь гравировальному делу в тамошней типографии. Тело не нашли, панихиду справили в Симсоновской церкви. Сыну его Ефиму, ученику Славяно-латинской академии, что обосновалась в московском Заиконоспасском монастыре, сообщили о гибели отца с большим опозданием. Чуть позже оспа унесла жизнь Алексоса, сына Алексоса-Юсуфа. Второй Алексос хорошо метал нож, но сверх этого ничему не выучился; впрочем, среди своих был человек уважаемый. Умение владеть ножом он сполна передал сыну, тоже клефту и тоже Алексосу, и тот уже не раз употребил его в деле. В октябре умер Энрике из рода Го, а спустя две недели его жена-метиска. Их сын, узкоглазый португалец Фернао, будущий Федор Иванович, боролся в это время с муссонными ветрами у восточного побережья Африки и узнал о смерти родителей нескоро. В казачьей столице Черкасске отдала Богу душу жена местного богатея одноглазого Алексея Смурного. Сын Смурного, двенадцатилетний Степка, избалованный малый, шел за материным гробом в кафтане с серебряными галунами, размазывал слезы. И наконец, ноябрьской ночью в Тихвине замерз по пьяному делу подпоручик Барабанов, оставив без средств к существованию супругу Флорентину, урожденную Кальвиневу. К середине зимы в семье ожидалось прибавление, и положение вдовы казалось совершенно безвыходным. Жену Барабанов сыскал в Польше, когда возвращался из датского учения; там же промотал талеры, полученные на прощание от доктора Якобса. Всем хороши были талеры, совершенно как настоящие; и как настоящие быстро, к сожалению, кончились.