Намыкалась бедная Флорентина (едва ли не копируя свою мать после смерти мужа, архитектора Кальвини), но потом надоумили ее искать защиты у набирающего силу генерал-адъютанта Виллима Монса. Так и сделала: выбрала минуту, когда Монс на Партикулярной верфи перебирался из саней в буер для катания по замерзшей Неве, бухнулась животом на сугроб, протянула челобитную и заголосила — на русский манер, но французскими словами. Куртуазнейший из куртуазных петербургских кавалеров Монс велел своему секретарю Егору Столетову несчастную поднять, успокоить. За протекции он привык получать звонкой монетой (однако не брезговал, к примеру, и шелковыми чулками), но при стечении народа — ах, как приятно прилюдно делать добро! — знаменитый придворный взяточник объявил, что будет платить вдове Барабановой пенсион из собственных средств. Егор Столетов, угождая патрону, немедля прибавил, что берет вдову в дом, дабы обучала она его детей французскому и польскому языкам, да приличным манерам.
Человек Столетов был приметный. Бывший служитель царицы Марфы, жены царя Федора Алексеевича, позже писец адмирала Федора Апраксина, он обрел при Монсе такую силу, что многие искали его расположения и даже светлейший князь Меншиков на всякий случай не обходил Егора Михайловича презентами. Так что удачно все устроилось для горемычной вдовы. [1716] Ребенка, рожденного в доме Столетова, нарекли Феодосием, что по-гречески означает «дар Божий». Получился настоящий богатырь — в крепкую барабановскую породу.
И другие дети появились на свет, отчасти возместив смерти предыдущего года. У сотника Петра Енебекова и второй его жены Анфисы, привезенной из Белой Церкви украинки, дочери хорунжего Чмиля, родился сын Помпей. Первая жена померла давным-давно, дети от нее повзрослели и разлетелись кто куда, потому радовался позднему сыну сотник без меры. Был трезвый, рассудительный человек, а тут загулял — хмельной пританцовывал с младенцем на руках и напевал:
— Пома, Помка, Помочка!.. Пома, Помка, Помочка!..
Отдавал сына кормилице и спешил навстречу новому гостю. Застольные речи гласили, что быть Помпею полководцем не хуже римского тезки и неустанно молотить шведов и турок.
Сразу два младенца народилось в доме купца Архипа Васильева. Одним в Страстную пятницу опросталась жена Дарья Ивановна; другим, девчонкой, результатом прошлогодней побывки Андрея Трухникова, — кухарка Глашка. О кухаркиной беременности узнали в последний момент — до этого прелюбодеяние умело скрывалось, а тут Глашка решила объявиться и денег потребовала на содержание будущего младенчика. Дарья, сама с животом, вцепилась Глашке во власы. Обе повозились, покатились по полу, грянули грузными телами в комод. Сверху на них опрокинулись уставшие стоять на одном месте песочные часы. Дарья схватила их — хотела стукнуть противницу, но та отклонила удар, и чей-то — чей, не разберешь! — ноготь проскреб по дереву, оставляя царапину рядом со следом от посоха старца Савватия.
Архип Васильевич разнял их, жену уложил, успокоил. Выгнать Глашку не позволил: не по-христиански так поступать, особенно в канун Пасхи — а наутро Дарье пришел срок рожать. Избавилась от бремени без труда; как пришла в себя, сказала с усмешкой, будто продолжая прерванный разговор:
— Пока праздники, пусть живет!..
В пасхальную ночь у Глашки начались схватки; девочка родилась крепкая, но сама Глашка кровью истекла и наутро померла. Крестили детей вместе: мальчика назвали Тихоном, девочку — Марией. Обоих, скрепя сердце, записали своими, повивальной бабке заткнули рот рублем. Андрей Трухников, несостоявшийся Андреас Иммануил фон Трауернихт, увидел дочь в июне.
Аукнулась ему потеря дворянского звания! Высшие навигаторские классы для него закрылись, и определили Андреюшку писарем на адмиралтейские верфи в Питербурхе, после перевели в Кроншлот. Он был все тот же шалопай: однажды поздней осенью поспорил, что выспится между ребер недостроенного корабля, и чуть не утонул — ветер среди ночи повернул течение Невы вспять, волны выплеснулись на берег, и корабль со стапелями ушел под воду. Спас канат, за который ухватился в кромешной тьме и, перебирая руками, добрался до тверди. На рассвете увидел, что стоит на сарае у канатной сучильни, как на острове, а вокруг полощется деревянный мусор. Стал орать, на вопли приплыла галера, сильная рука потащила его на борт — опомнившись, узнал царя. Хохоча, самодержец протягивал чарку: отогревайся, раб Божий!