Фернао — старший сын португальского китайца Энрике, — на испанский манер звавшийся Фернаном, а по-русски Фернеем, дослужился до капитана, плавал под разными флагами и однажды привел в Архангельск английское судно с грузом сахара. Навигация заканчивалась, и следовало, загрузившись смолой и поташом, поспешить в обратный нуль, но на судне обнаружилась поломка руля, потом вдруг оно дало течь, а когда все несчастья оказались позади, ударили ранние да жестокие холода. Пришлось зимовать. А тут новая напасть: Фернао-Ферней, не рассчитав свои силы, выпил крепкого русского вина, свалился в сугроб и пролежал там несколько часов. Отмороженные ноги отнялись — хорошо еще, избежал антонова огня, — и корабль по весне ушел в Англию без капитана, оставленного на попечении местного кормщика. А у кормщика была на выданье дочь Татьяна с волосами цвета выгоревшей на солнце соломы; и осенью сыграли свадьбу — это ничего, что жених опирался на костыли. Вот и вышло, что английский капитан португалец Фернао-Ферней, сын китайца и внук индианки, осел на беломорском берегу и превратился в Федора Ивановича. Дети его были записаны Волокутовыми — от волокущего ноги, стало быть, родились.
В тот миг, когда бронзовохвостые драконы, повинуясь удару потревоженного внутри сферы маятника, уронили шарики в жадные лягушачьи пасти, произошло еще множество событий. В Фанаре, стамбульском квартале греческих аристократов, зарезали драгомана из рода Маврокордато. В Смоленске «евреянин» Самуил Яковлев со товарищи предъявили в приказной избе проезжую грамоту с красной печатью, в коей ради скорейшей доставки к царскому столу венгерского вина указывалось «с товаров их пошлин в городех не имати, и пропускати их везде, не задержав». В Ярославле, в строящейся церкви Николы Мокрого, уложили последние терракотовые изразцы, и мастер Никита Хлябин попятился назад в стремлении единым взглядом окинуть деяние рук своих, упал, споткнувшись о доски, и много тому смеялись. В Каменец-Подольском при получении известия о переходе турками Днестра схватился за сердце старый пан Анджей Осадковский, опустился в кресло, и вокруг его большого тела засуетились, закудахтали перезрелые дочери; а сын, поскребыш, стоял без движения у стены и смотрел не мигая на багровеющее лицо отца. В Москве благополучно разрешилась от бремени царица Наталья Кирилловна; по этому случаю в кабаке Василия Небитого на Земляном валу гостинодворцы выкатили черному люду бочонок вина. Под Руаном обвалился мост через Сену; среди прочих утонули булочник Филипп Дюшам и его супруга Шарлотта, оставив сиротой трехлетнюю дочь Мари. В Запорожской Сечи мальчик Алешка Смурный слушал, как за стенкой шалаша, крытого по казацкому обычаю лошадиной шкурой, отец с дядьями вспоминают казненного в прошлом году Стеньку Разина — и непонятно было, хорошо ли, плохо ли вспоминают.
А по Ногайской степи, еще зеленеющей, не выжженной до конца солнцем, неспешно двигалось посольство Больших Ногаев. Посол мурза Хаджи Ахмед пригласил в свою повозку венецианца, католического миссионера. Уже второй месяц монах иезуитского ордена брат Меркурио был гостем Хаджи Ахмеда, и за это время они научились понимать друг друга без толмача. Нынче им предстояло расстаться: брат Меркурио направлялся через Ногаи Малые и Крым прямо к Святому Престолу, где собирался сделать доклад о проникновении католической веры в здешние места, а путь Хаджи Ахмеда лежал на север, в Москву. Мурзе приятно было слышать, как иезуит опять, теперь уже напоследок, нахваливает мудрость ногайцев, а сравнивая веру русских и свою католическую, не находит в пользу русских ни одного слова; впрочем, мусульманин Хаджи Ахмед не видел разницы между католиками и православными — и те и другие, неразумные, считали своим богом пророка Ису.
Хаджи Ахмед не любил русских, хотя по крови сам был на три четверти русским: и мать его, и бабка были русские полонянки. Но воспитывали его мужчины — и воспитали настоящим воином-степняком. Когда-то в мечтах своих Хаджи Ахмед залетал очень далеко и даже воображал себя во главе ногайских улусов, объединенных на борьбу с русскими, но все вышло с точностью до наоборот: в ордынской междоусобице клан Хаджи Ахмеда потерпел поражение, и ему коварно определили позорную роль — ползать по пыльным коврам в покоях русского царя; а могли бы и просто зарезать.