Потом она мгновенно засыпала, а он лежал, вперившись в темноту. Жизнь в доме Егора Столетова навсегда привила Феодосия от обычного, как у всех, существования. Был Егор охоч до интриг и при том поэт. Жил в лицедействе, окружал себя тайнами, шитыми белыми нитками, и даже восьмилетний Феодосий знал секрет — что Столетов сочиняет романсы, которые, переписанные «слободским» языком (по-русски, но немецкими буквами и страшно исковерканные), Виллим Монс преподносит императрице Екатерине как свои собственные.
Ехидный мальчик Феодосий, рано выучившийся русской и немецкой грамоте, переводил все это обратно в кириллицу, оставляя, однако же, немецкий акцент:
Это «не шить, не умереть» вспоминалось Феодосию бессонными ночами. Рядом посапывала чухонка. «Вор проклятый», душегубец — «не шить, не умереть». А ведь рос веселый мальчик, никому зла не желал, мечтал гардемарином стать, по морю плавать... О, как теперь ненавидел он людей!
25 ноября, под вечер, чухонка вернулась с сообщением о перемене правления и рассказала, как гоняют по улицам немцев. Сама видела: толпа преследовала одного, жалкого такого, который бежал по снегу босиком, в одних портках и кричал «Пардон! Пардон!» (то был, конечно же, француз — портной Бушель, — но где уж толпе отличить француза от немца?). Поведала чухонка также про дармовые бочки с вином на площадях, всеобщий восторг и попрятавшуюся полицию. Феодосий слушал и смекал.
А Шарль Бушель отделался легко: у толпы его отбили солдаты. Свою историю он не без юмора описал в письме брату Огюсту, благодаря чему она и стала известна.
Тут, уж коль скоро все равно отвлеклись, стоит перебрать тех, от кого зависит ход нашего повествования, и указать их занятия в переломный для России день 25 ноября 1741 юлианского года, что соответствует 6 декабря 1741 года григорианского, 28-му числу священного месяца рамадан 1154 года мусульманского календаря и 28-му же числу месяца кислев 5502 года календаря иудейского.
Помпей Енебеков пьянствовал с товарищами по роте, празднуя вступление на престол дщери Петровой.
Алексей Смурный неделю уже хворал; восьмой десяток заканчивал — не шутка. Внучка Прасковья всякую минуту возникла у постели: то одеяло поправит, то отвар поднесет. Торговые дела его вершились самотеком и потихоньку приходили в упадок — приказчикам не доверял, всех разогнал, а у самого сил ни на что не хватало.
Земфира продолжала оплакивать смерть своего отца Девлета. Накануне четверо могильщиков едва продолбили мерзлую землю, чтобы похоронить его, согласно мусульманскому обычаю, до захода недолгого в Петербурге ноябрьского солнца.
Ага-Садык, муж Земфиры, провел этот день на слоновом дворе. Сохранилось описание звериного рациона; в год слону выделялось: тростника сухого — 1500 пудов, пшена сорочинского — 136 пудов, муки пшеничной — 365 пудов, сахару — 27 пудов, соли — 45 пудов, корицы, кардамону, гвоздики, мускатных орехов — 7 фунтов 58 золотников, шафрану — 1 фунт 68 золотников, вина виноградного — 40 ведер, водки — 40 ведер.
Шаандухт готовилась родить. Ходжа Нефес, сильно постаревший в последний год, не отходил от жены.
Захарка, лихой человек на большой ногайской дороге, умыкнул вороного коня-трехлетку, весь день скакал и чуть не загнал добычу.
Афанасий Горелов, демидовский крепостной, рожденный с перепонкой между двумя пальцами правой ноги, с рассвета до темноты ворочал тяжелую тачку.
Федор Иванович Волокутов побывал на архангельском иноземном дворе и вернулся оттуда пьяненький, с дорогим подарком — подзорной трубой.