В эти дни отряд ротмистра Ильи Косоротова стоял у перевала Хамар-Дабан. Поход не заладился сразу. Едва двинулись из Семипалатной вверх по реке Чар-Гурбану, как взятые в экспедицию проводниками казахи умыкнули лодку с запасами пуль и пороха. Казаки погнались за похитителями и в азарте утопили в камышах еще одну лодку. Да потеряли двоих человек, пронзенных стрелами с черным оперением. Мертвых похоронили на пологом берегу и двинулись дальше. У хребта Калба пересели на лошадей и зверей (так, не мудрствуя, русские называли верблюдов), прошли между скал, цепляя шапками облака, и спустились в Зайсанскую котловину. Здесь Косоротов решил дать людям трехдневный отдых.
Стали лагерем, забили купленных у пастухов баранов. До отвала наелись свежего мяса, а на второй день у четверых открылись язвы, начался жар, тяжкий кашель. Больных погрузили на телеги и все-таки снялись с места, но назавтра хворала уже треть людей. Стремясь сберечь остальных, Косоротов принял жестокое решение: разделил отряд надвое, предоставив заразным самим бороться с болезнью. Но и это не помогло: число хворых увеличивалось, здоровых считали по пальцам. Начались смерти. Первых умерших погребали с отпеванием; но как заболел отрядный поп, стали хоронить, как попало, а потом вовсе закапывать перестали — сталкивали с обрыва в реку.
Когда зараза отступила, от пятидесяти человек, вышедших из Семипалатной, осталось меньше половины. Упрямый Косоротов, которого болезнь миновала, вознамерился идти дальше. Тихон Васильев, весь в струпьях, кой-как одолевший страшную хворобу, без толку пытался его отговорить. Но единственное, на что согласился упористый ротмистр, так это дать людям поднабраться сил. Поэтому к Хамар-Дабану подошли осенью. Косоротов вознамерился лезть в заоблачные выси с ходу, но с той стороны как раз пришел караван и с ним русский купец Лука Жаравин.
— На верхотуре звери шли по снегу. Идти не советую, — флегматично сказал он, посасывая короткую трубочку. — Однако можете и пройти. Но скорее всего, не пройдете...
Косоротов подумал-подумал и не стал испытывать судьбу.
[1743] Зимой умер Ходжа Нефес. Приближение смерти почувствовал заранее, поэтому успел сделать все, чтобы облегчить жизнь без себя жене и годовалому сыну. Угасал тихо, иссыхал, становился бесплотным. Уже немощный совсем крестился. Крестным позвал купца Ивана Иванова. От него же перешли новообращенному, нареченному Григорием, отчество и фамилия. Вместе с отцом окрестили сына. Тоже Григорием — совершавший таинство батюшка тяги к разнообразию не питал.
Этой же зимой Юхана Адольфа Талька определили на постоянное жительство в Ярославль. Он пользовался полной свободой, и даже личное оружие ему сохранили. Неожиданно в городе обнаружилось приличное общество: незадолго до приезда Талька сюда перевели из Пелыма опального герцога Бирона. Тальк испросил аудиенцию, был допущен в дом на берегу Волги и потешил герцога познаниями в лошадях. С тех пор получал приглашения на ассамблеи и сошелся с курляндцами из свиты бывшего регента.
И этой же зимой Иосиф бен-Иаков заполнил бисерным почерком последнюю страницу тетради из телячьей кожи и начал новую тетрадь, а его сын Иоганн Фредерик дважды приглашался в штеттинский замок играть на клавесине гостям принца Христиана Августа, командира Ангальт-Цербтского пехотного полка. Это вызывало тяжелую ревность учителя музыки господина Релига, который уже второй год без особого успеха обучал нотам дочь принца Софию Августу Фредерику, называемую домашними Фигхен.
Принц занимал квартиру в левом крыле замка, окнами на колокольню, из-за чего музыке сопутствовал трезвон. Христиан Август был беден и тянул лямку на прусской службе. Положение, однако, обязывало держать двор. Расходы превышали доходы, жили в долг и на всем экономили. Посему розовый палантин, в котором модничала Фигхен, всякий раз выдавался ей с сожалением и придирчиво исследовался на предмет появления потертостей и пятен.