В тот же год припозднившийся в России шведский лейтенант Тальк получил разрешение вернуться на родину. С собой увозил Анну, дочь ветеринара Франца Брюна, курляндского выходца, — признанную немецкой колонией красавицу с молочно-розовой кожей, однако ж, на русский взгляд, чересчур рыжую и костлявую. На свадьбе гуляли все ярославские немцы, и не счесть было выпитого пива и съеденных кровяных колбас.
Но до Швеции Юхан Адольф не доехал. То ли пребывание в плену испортило его характер, то ли вскружило голову предощущение родного воздуха, но на постоялом дворе он повздорил из-за лошадей с правительственным курьером и поколотил его тростью, а потом нанизал на шпагу подвернувшегося под горячую руку смотрителя. Вышло чистое смертоубийство.
Суд был нескорый, действовали непонятные пружины. Сначала держали в сыром подвале, грозили урезать язык и вырвать ноздри, после сменили гнев на милость и вернули в Ярославль под надзор местных властей. Тальк вообразил, что в этом и есть наказание, и зажил прежней жизнью, но внезапно из Санкт-Петербурга прискакала эстафета с предписанием, согласно которому его заковали в кандалы, бросили на телегу и повезли в Тобольский острог. А беременная жена, веснушчатая Анна, как-то сразу переставшая быть красавицей, осталась в Ярославле, при батюшке своем ветеринаре Брюне.
[1747] Через год, лето в лето, в Черкасске, казачьей столице, остановилась на отдых идущая из Азова команда инвалидов, отпущенных домой за ненадобностью. Сопровождай ее драгуны под началом юного корнета, весьма огорченного такой небоевой задачей. Себя корнет ставил высоко и предназначал исключительно для важных дел: например, мечтал захватить турецкого бея и самолично доставить его перекинутым через седло в Петербург. Да въехать на плац, когда императрица проводит смотр войскам, и бросить бея к ее ногам. То, что нынче с турками мир, корнету не нравилось. Но война могла начаться в любой день, и было бы обидно оказаться вдалеке от событий, которые обещали составить славу всей жизни.
Калек разобрали на постой. Старик Смурный взял четверых и даже посидел с ними часок (хотя в последнее время редко покидал постель), выпил чарку и поговорил о турке, но быстро утомился и удалился в спаленку, оставив распоряжаться внучку Прасковью. Ближе к ночи пришел посмотреть, как устроены инвалиды, скучающий и всем недовольный корнет. Обвел взглядом горницу и встретился глазами с Прасковьей. Смутился и спрятал замешательство за усмешкой, тронул (ах, как хотелось подкрутить, да нечего было!) жидкий ус. Несмотря на походное состояние, корнет благоухал духами, которые армянские купцы привозили в Азов морем. Мундир на нем сидел ладно, горжет сверкал серебром, красно-белый офицерский шарф туго стягивал талию. Прасковье он показался существом сказочным. Она поставила оловянную стопку на поднос, подала с поклоном. Корнет взял стопку белой ручкой и лихо опрокинул водку в рот — так лихо, что самому понравилось.
— Крепка! — молвил баском.
Опять встретились глазами, и, словно ожегшись, развели взгляды. Корнет держался тертым воякой, но был еще мальчишка — неловкий, грубоватый. Весь его галантный опыт ограничивался визитами в Азове к вдовой солдатке. Вооружившись им, он дождался, пока Прасковья выйдет в сени, пустился за ней и обнял сзади. В ответ получил звонкую оплеуху. Девушка выбежала на двор. Корнет вышел следом и уставился в темноту.