Он умер, и четки упали в костер, и потек желтыми горючими слезами камень янтарь — а песок в часах все сыпался, сыпался и сыпался...
Иезуит Меркурио, совершивший путешествие в Ногайские степи и подробно описавший в донесении папе Клименту X быт тамошних племен, немало внимания уделил беседам с Хаджи Ахмедом и не забыл упомянуть о своем братании с ним — ради укрепления доверия к католической церкви. Однако о смерти посла он говорит скупо, ограничиваясь сообщением, что известие о гибели Хаджи Ахмеда настигло его во владениях крымского хана. И добавляет, что послу перерезали горло.
Дорого обошлось целовальнику Василию, даром что звался Небитым, рождение будущего царя Петра. После бочонка гостинодворцев народ распалился, учинил драку, дальше вдело ввязались стрельцы и выкинули несколько посадских за двери в свежий навоз. Василий до поры до времени сидел за прилавком, не впутывался, ждал, что само утихнет, но, когда на помощь посадским прибежали товарищи и взметнулась выше голов тяжелая лавка, которую когда-то крепко прибивал к полу, и пошла тараном бить по стенам, круша полки со штофами, он не выдержал, ринулся в гущу дерущихся и заревел:
— Что ж вы делаете, окаянные?!
Никто его не слушал: стрельцы бились с посадскими не на жизнь, а на смерть. И ладно бы еще — разгромили кабак. Но когда Василий, мужик нехлипкий, одного толкнул, другого поволок к выходу за козлиную бороду, не в меру ретивого третьего саданул, что было сил, и сам получил в ответ по скуле, — вдруг откуда-то из-под ног выполз ярыжка и возопил:
— Государево слово и дело!
Прекратил ходить таран по стенам, стало тихо. Как из-под земли явились приставы государевы. Василий Небитый обрадовался — что прекратили крушить кабак — и в ту же секунду похолодел, побледнел, отшатнулся. Указывал ярыжка на него, а присмиревшие драчуны, стрельцы и посадские, хором подтверждали, будто возвел он хулу на новорожденного царевича.
— Не было, не было!.. — закричал в ужасе.
Или — было? Может, и обронил в запале: дескать, от этого царевича один убыток. С Василием и раньше бывало — кровь бросалась в голову, находил морок, словно ночь наступала, и, что происходило этой короткой ночью, вспомнить не мог.
Но про морок объяснять поздно — схватили его приставы, поволокли в Разбойный приказ. Подьячий дело настрочил и, чтобы скучно не было, присочинил кое-какие другие вины. Сначала Василий плакал, просил, умолял, малых детей своих поминал, сулил несуществующий золотой клад, но подьячий и ухом не вел. Рядом, пока скрипело перо, пытали на виске какого-то злодея. Поднятый кверху на блоке, с вывороченными суставами, натянутыми донельзя жилами, он корчился под ударами длинника, но молчал, только постанывал. Тогда палач поджег веник, стряхнул огонь и легонько провел им по окровавленной спине. Этого злодей не выдержат, завыл и — обвис, поник головой. Палач опустил его на пол, и подьячий указал концом пера на Василия.
— Этого давай!
— Все признаю! Все! — закричат Василий в смертном ужасе, и подьячий, довольный, завозил пером по бумаге.
Записанные вины оказались огромны — за них следовало лишить языка и клеймить. После допроса Василия отвели в темный подвал, посадили на цепь. Рядом хныкай смрадный старик; у противной стены шевелились какие-то тени. Полночи Василий простоял: брезговал садиться на загаженный пол; так и задремал на ногах и очнулся от резкого стука. Стражники с алебардами вошли в узилище, сняли его с цепи, повели в пыточную. Там были те же: подьячий и палач.
— Ну, сказывай про золотой клад, или... — без предисловий начал подьячий и перевел взгляд на палача, который с видимым безразличием поигрывал кнутом.
— В Верхних Садовниках спрятан, у дороги. — сказал Василий, лихорадочно соображая, что другого пути к спасению может и не быть. — А отпустите, если покажу?
— Там посмотрим, — неопределенно пообещал подьячий. — Пошли!
Василия вывели во двор, где в повозке с кирками и заступами скучали два холопа. Подьячий взял поводья, а палач с пищалью поместился напротив Василия. Медленно поехали в Замоскворечье; у каждой рогатки останавливались, подьячий выкрикивал сторожей, и те пропускали их дальше. Наконец переехали Москву-реку и вплотную подобрались к месту, где когда-то сожгли труп Лжедмитрия, зарядили поганым пеплом пушку и выстрелили в сторону Польши.