На Рошгашану с пятнадцатилетним Мойшей, внуком шкловского еврея Иосифа бен-Иакова, случилось обидное происшествие. Близ строящейся ратуши ему встретилась толпа хасидов. Загородив проход, они плясали, выкрикивали что-то, а когда Мойша попытался пройти между ними, окружили, потянули за руки, вовлекая в исступленное действо. Разозлившись, он оттолкнул ближнего хасида, тот, извиваясь, то ли случайно, то ли специально задел его пятерней по лицу. Мойша, парень не хилый, приподнял хасида за грудки и потряс, чтобы привести в чувство. И тут откуда-то сбоку раздался смех, и девичий голос закричал по-польски:
— Глядите! Жиды дерутся!
Мойша обернулся на голос и увидел сидящих в открытом по случаю теплой погоды экипаже двух девушек и русского офицера.
— Дай им хорошенько! — велел офицер кучеру, и тот направил лошадь прямо в толпу.
Хасиды побежали, Мойша остался на месте. Ему и досталось кнутом, а потом ножнами офицерской шпаги. Потекла кровь, но он стоял как вкопанный. Одна девушка продолжила хохотать, но другая ударила офицера веером по руке и сказала:
— Фу, Николя! Как можно бить мальчика, хотя бы и жида?! — После чего перегнулась через край и своим платком вытерла текущую по лицу Мойши кровь. От платка пахло духами. — Николя, вы должны загладить свою вину.
Офицер улыбнулся, извлек из кошелька монету, бросил Мойше.
— Лови!
Монета ударилась в грудь, отскочила и покатилась в пыль.
— Да он ненормальный, не понимает, что такое деньги! — сказал офицер и ткнул кучера в спину: — Трогай!
Уже и стук колес затих, а Мойша стоял без движения, и кровь запекалась на щеке извилистой струйкой.
...В шкловский кагал он попал в пять лет: тогда же был обрезан и переименован из Фридриха Михаэля в Мойшу. Привыкал трудно. Мужчины с пейсами на висках, в длиннополых, черных, за редким исключением, сюртуках, с обязательными карманами ниже пояса, казались ему похожими на сказочных троллей. Но будучи нахлебником в своей первой семье, он рано научился прятать чувства, поэтому не выказывал ни страха, ни удивления. Он затаился до поры, и, пожалуй, единственным, кто понял это, был дед Иосиф.
Как и все мальчики, в шесть лет Мойша пошел учиться в исшиву. Зубрить Талмуд и Ветхий Завет ему, признаться, не нравилось, однако и здесь он продемонстрировал не по годам расчетливое смирение и уже через два года учения легко извлекал из памяти талмудические предписания. Меламед не мог на него нарадоваться, не подозревая, что бойкий воспитанник не упускает случая пошутить над Шулхан-Арухом.
Впрочем, было обстоятельство, которое огорчало меламеда и даже заставило его обратиться за помощью к раввину. Он узнал, что старый Иосиф нанял внуку учителя из гоев, поляка пана Ружанского. Раввин явился к старику и долго уговаривал отказаться от услуг учителя, но Иосиф бен-Иаков был неколебим. Пан Ружанский, человек средних лет, равным образом хорошо говоривший на нескольких языках, когда-то учился математике в Гейдельберге и философии в Лейдене. Затем в Семилетнюю войну с интервалом в несколько месяцев не по своей воле побыл солдатом противостоящих армий, вследствие чего возненавидел и русских и пруссаков, а после войны изъездил почти всю Европу. В Шклове он осел случайно — как объяснял сам, ехал мимо и задержался. Красноносый горемыка не обладал ни малейшими способностями к педагогике (и в этом смысле не мог тягаться с исшивским меламедом) — от его обширных познаний Мойше доставалось немного. Но было в пане Ружанском нечто волнующее воображение, особенно когда под влиянием винных паров он пускался в рассказы о своих странствиях (и в этом меламед никак не был соперником пану Ружанскому).
Оба, воспитатель и воспитанник, были чужаками в окружающем мире — разве что мир Мойши ограничивался ранними воспоминаниями да шкловским кагалом и, следовательно, был уже мира пана Ружанского. Неприкаянность сдружила их — если вообще слово «дружба» применительно к отношениям десятилетнего мальчика и изверившегося, идущего по склону лет мужчины.
Когда Иосиф бен-Иаков отошел в мир иной, и невесть откуда взявшиеся опекуны отправили пана Ружанского в отставку, Мойша продолжил с ним общаться, хотя делал это по возможности скрытно. К бармицве он уже был потерянным для кагала человеком, но внешне все выглядело благопристойно. Что-то должно было произойти, чтобы застывшее положение вещей изменилось.