По договоренности с турками пленных французов отправили на материк во владения Али-паши Янинского. Часть из них оказалась на невольничьих рынках, что не помешало Франции затеять с Али-пашой тайные переговоры. Пашу убеждали выступить против соединенных сил русских и турок и сулили за это поживу на все тех же Ионических островах. Правитель Янины отвечал невразумительно и норовил, пока шли переговоры, тихой сапой подкупить коменданта французской крепости на острове Санта-Мавра, дабы сразу и формально не нарушая обязательств перед турецким султаном и русским царем получить то, что французы обещали в туманной перспективе. До этого подкуп открыл ему ворота Превезы. Сначала арнауты искромсали в клочья французских солдат, преданных и проданных командирами, а затем на глазах зевающего от скуки паши обезглавили на площади три тысячи православных горожан; другим тысячам придумали более изысканную казнь — перебили ломами руки и ноги и бросили умирать на улицах.
Узнав о гибели Превезы, Алексос 6-й поспешил на Корфу. Он не беспокоился о безопасности семьи, пока островом владели венецианцы и французы, и неуклонно вершил свою месть: десятки турецких и албанских жизней кончились на острие его ножа. Но теперь к Корфу шла русская эскадра; и все бы хорошо, но в союзниках русских были турки и ненавистный Али-паша. Алексоса 6-го не оставляло предчувствие беды.
Греки с Санта-Мавры в опасении повторить участь Превезы послали гонцов к Ушакову, и вице-адмирал опередил кровавого союзничка: направил эскадру к острову и принудил французов к сдаче. Правитель Янины изобразил по этому поводу великую радость, прислал поздравления с победой и даже пообещал помочь солдатами при штурме Корфу, сильнейшей в Средиземноморье французской цитадели.
Три крепости, одна неприступнее другой, защищали город: старая, которую венецианцы строили и перестраивали почти четыреста лет; новая, французская, с шестьюстами орудий, окружившая город своими бастионами; и трехглавый остров-гора Видо, нашпигованный артиллерийскими батареями, которые запирали вход в гавань и держали под прицелом город.
24 октября (4 ноября) отряд из шести русских кораблей подошел к Корфу. Накануне на остров высадился Алексос 6-й, прямо на берегу напоролся на французский патруль и, заподозренный в шпионаже, был доставлен в бастион «Святой Рох». Его допросили, ничего не добились и бросили в подвал.
В эти же дни из западных пределов России на помощь австрийцам, терпящим на Апеннинах одно поражение за другим, выступил по осенней распутице корпус генерала Розенберга. Предстояло преодолеть многие сотни верст. Тамбовского полка унтер-офицер Никита Алексеев, правнук Якова Репьева и праправнук Алексея Смурного, в мундире, изгвазданном до неузнаваемости зеленого цвета, то и дело покрикивал на солдат — больше по привычке, чем по необходимости.
[1799] Прошло четыре с лишним месяца, прежде чем Ушаков решился на штурм. Осада ничего не дала, выбор у командующего русской эскадрой был невелик: либо с позором уйти, либо безотложно высаживать десант. Еще две-три недели промедления могли привести к катастрофе. Заканчивался провиант, маячила угроза цинги, а турки не спешили, согласно договоренностям, восполнять запасы — ослабление русских сейчас означало преимущества при дележе добычи. Турецкий план был очевиден: дать русским и французам перебить друг друга, тогда как у османов в резерве оставались войска Али-паши, сосредоточенные на близком албанском берегу. Впрочем, две сотни солдат Али-паша прислал и на Корфу — чтобы, если удача не оставит Ушакова, разделить успех.
Однако, когда началось сражение, в эту удачу мало кто верил. Творилось сущее безумие: деревянные корабли атаковали гранитные бастионы, орудийная мощь которых не уступала их собственной. Но не было иного способа отвлечь огонь от идущих к Видо лодок с десантом. В ответ летели брандкугели, и шрапнель вспарывала спокойную воду — будто кто-то, великий, разбрасывал щедрой рукой коринку. Михаил Брюн смотрел с борта «Захарии и Елисавет», как десант приближается к полосе прибоя, и думал о том, что жизнь многих из тех, кто ступит на берег, скоро окажется в его руках. Мысль эта, как ни кощунственно сие звучит, была ему приятна: Михаилу Антоновичу нравилось ощущать себя демиургом. Судьба совершила странный кульбит: век назад длинный поморский нож, обыкновенно употребляемый для разделки тюленей, в кровавом побоище на палубе атакованного русскими шведского галиота отрубил прадеду Михаила Антоновича — Карлу Юхану Тальку, сыну пастора из Або, правую руку (кстати: не орудовал ли тем ножом родич Волокутовых?). Теперь правнук Карла Юхана стоял, попыхивая сигаркой, посреди жестокого сражения и отказывался перейти на противоположный, менее опасный борт на том незатейливом основании, что русским не должно выказывать страх.