...С рындой поступили первые раненые, началась привычная работа. Брюн не ощущал хода времени, не слышал стонов и, если кто-то умирал под ножом, бросал за спину:
— Следующего!
Так оперировал до темноты, узнав о наступлении вечера лишь по тому, что зажгли свечи. Когда свечи сгорели на две трети, доставили гренадера — картечь разворотила ему плечо, из раны торчал обломок ключицы. Раненый был в сознании и тщился что-то произнести.
— Потерпи, братец, — сказал Брюн голосом без полутонов, но тут внутри солдата лопнули натянутые струны, он обмяк, и голова, секунду назад напряженно приподнятая, откинулась, как у тряпичной куклы. — Следующий! — молвил хирург.
Но следующих больше не было. Шел второй час пополуночи. Михаил Антонович вышел на шканцы, закурил. На вершинах занятого русскими Видо горели костры, у которых невидные с кораблей капониры разворачивали орудия, чтобы утром начать бомбардировку через пролив двух крепостей, оставшихся в руках французов.
Но обошлись без стрельбы. На рассвете начальник гарнизона генерал Шабо объявил о капитуляции. Али-паша огорчился столь быстрой развязке: Корфу уплывши из его рук. Издевкой звучало то, что янинского пашу называли в числе победителей. Участие арнаутов в баталии ограничилось занятием оставленного французами «Святого Роха». Обманутые ожиданиями воины Али-паши рыскали по бастиону в поисках добычи и в одном из подвалов наткнулись на узника-грека. Ах, как они повеселились: сначала проткнули ему уши — чтобы не слышал победных криков, потом выкололи глаза — чтобы не видел победных флагов, а потом уж — чтобы не думал вредных мыслей — отрезали голову и швырнули вниз с уступа, под ноги русским. Знали бы, кого мучили, — не были бы столь расточительны: положили бы голову в корзину, отвезли ко двору паши и получили обещанные пиастры.
Город торжествовал: впервые за века иноземного владычества у греков появилось собственное государство, пусть даже состоящее пока всего из нескольких островов, — его так и назвали Республика Семи Островов. Сошедших на берег русских моряков носили по улицам на руках. Михаил Брюн тоже попал в этот водоворот. Ликующая толпа едва не разодрала на нем одежду, люди целовали ему руки, и пришлось чуть ли не кулаками отбиваться от бурных изъявлений любви и благодарности. Когда же, наконец, удалось прочно стать на землю, перед ним возник чернявый мальчик лет пяти и бойко заговорил по-гречески. Хирург кивнул ему и поспешил вниз по узкой улочке к шлюпкам с «Захарии и Елисавет».
А мальчик подбежал к матери, одетой в длинную венецианскую накидку.
— Я сказан, что, когда вырасту, стану русским, а он не понял, — пожаловался мальчик.
— Ты говорил по-гречески, а русский должен говорить по-русски, — сказана мать.
В этом мальчике и вправду текла русская кровь (полученная слиянием крови туркмена и армянки). Звали его Алексосом 7-м (ну, конечно же, конечно же, просто Алексосом — но мы-то условились, во избежание путаницы, присваивать Алексосам номера). С рождения он знал, что его дед приехал из России, — в доказательство существования деда предъявлялись русские песочные часы.
С этих дней он требовал от товарищей детских игр называть себя русским. Это прозвище приклеилось к нему навсегда. Мы тоже позабудем о седьмом порядковом номере и станем называть его Алексосом Русским.
Тем временем корпус, во главе которого Розенберга сменил опальный Суворов, прошагал через Польшу, Богемию, Австрию и вступил в итальянские пределы. В апрельский день, жаркий даже по местный меркам. Никита Алексеев стоял в Вероне под балконом, на который лет через сто ушлые гиды поместят Ромео и Джульетту, и пил кьянти из горлышка. Солнце отражалось от покатого бока бутылки темно-зеленого стекла. И унтер-офицерский помпон на шляпе, уже не бело-оранжевый, а однотонно серый, весело покачивается в такт энергичным глоткам. Откуда было знать Никите, что два месяца и неделю спустя он будет лежать с раздробленными ногами между рядами виноградной лозы в долине Треббин, где когда-то Ганнибал разбил римские легионы, и лазаретный служащий бросит походя:
— Этот не жилец!
А он всхлипнет. И слеза выльется из уголка глаза, пробежит по краю щеки и запутается в буклях парика.