Рекомендовал ему Лонгина все тот же Толстой-Американец.
— Хочешь, князь, — сказал как-то Толстой за картами, — я поставлю против твоих денег одного казака?
— Чего ради? — удивился Дзеранов. — Разве казак твоя собственность?
— Собственность не собственность, а такой казак, что, знаю, ты не откажешься. Ты, Дзеранов, свиреп, а он еще свирепее твоего будет. В ледовой рекогносцировке наткнулись мы на двух бродяг, я рта раскрыть не успел, а он их уже порешил — так, на всякий случай, чтобы сохранить рекогносцировку в тайне. Лучше ординарца тебе не сыскать. Будешь с ним упражняться в сабельном бое.
— А черт с тобой, давай! — согласился Дзеранов.
Кинули карты. Нечистый на руку Толстой выиграл с первого абцуга.
— Так и быть, — сказал напоследок, — сведу тебя в возмещение убытка с тем казаком.
И не обманул — свел.
[1810] Лонгин оказался исполнителен и несуетен, шапку зря не ломал, но князев интерес блюл твердо. Лютость его осталась неизменной: чуть что — багровел липом, выкатывал глаза, и в голосе появлялась хрипотца, словно рвалось наружу звериное рычание. Дзеранову это нравилось. Как только Лонгин входил в раж, князь начинал хохотать и хлопать себя по ляжкам. При том восторженно кричат:
— Прибьет, ей-же-ей, прибьет!
И накликал.
На второй день Пасхи Дзеранов заночевал у своей любовницы мадам Лодер. Связь их была давней и со временем приобрела статус полуофициальный; жену с детьми князь заточил в деревне, и о них все позабыли, а муж мадам, отставной полковник, был старше ее на тридцать с лишним лет и, как поговаривали злые языки, с радостью переложил на Дзеранова часть своих обязанностей. В день визита князя полковник отправился в Екатерингоф играть в карты с товарищами по полку и обещал вернуться под утро. Их с Дзерановым экипажи разминулись на набережной Фонтанки.
Таким образом, любовники чувствовали себя в безопасности. На всякий случай в передней комнате расположился ординарец Дзеранова. Лонгин дремал в кресле, положив ноги на стул; иногда, впрочем, приоткрывал глаза и наливал себе мадеры из полковничьего погребца.
То ли майская ночь в Петербурге чересчур коротка, то ли Лолер слишком быстро проигрался в пух и прах, но вернулся полковник домой часа на четыре раньше обещанного, когда Дзеранов и мадам Лодер пребывали в сладком сне. Рассеянной походкой он направился в спальню и на подходе к ней был встречен верным ординарцем
— Что?! Откуда?! Кто таков?! — опешил полковник.
— Подождите ваше благородие. — сказал Лонгин с нагловатой улыбкой. — Оне сейчас оденутся и выйдут.
Это уже было откровенное издевательство, и полковник потянул шпагу. Не долго думая, Лонгин прижал ему руки к бокам. Лодер задергался, но, стиснутый железной хваткой, ничего поделать не мог и только изрыгал ругательства. Вышедший, наконец, из комнаты полуодетый Дзеранов, увидев эту картину, оглушительно захохотал.
— Крепче, крепче обнимай его братец! Да облобызай хорошенько! А как надоест цацкаться, швыряй в окошко.
Лонгин не замедлил исполнить это указание, и Лодер, сокрушив в полете раму, грохнулся на мостовую.
Дзеранов выглянул в окно: полковник ворочался на дороге, безуспешно силясь подняться на четвереньки.
— Что ты наделал, болван! — заорал князь на Лонгина. — Тащи его обратно в дом. А после за доктором. Живо!
Лодера заволокли в комнаты, уложили на диван. Живущий по соседству доктор прибыл вскорости и обнаружил, что кости целы. В середине дня, когда пострадавший окончательно пришел в себя, состоялся совет в составе самого полковника, полковницы и князя, решивший сор из избы не выносить. Особенно на этом настаивала мадам Лодер, которая с особым нажимом произносила слово «честь». Бедный полковник соглашался на все — при условии, что его оставят в покое.
Утаить, однако, эту историю не удалось. Каким-то образом (скорее всего, проговорилась именно полковница) она вылезла наружу и вошла в собрание городских анекдотов. О происшедшем стало известно при дворе, и князя примерно наказали изгнанием из гвардии и ссылкой на Кавказские линии (ординарца он в обиду не дал и всю вину за происшедшее принял на себя).
В июне, после неторопливых сборов и дуэли, совершенно лишней в положении ссыльного, но которой никак нельзя было избежать, Дзеранов в сопровождении Лонгина Петрова отбыл на родину предков.
[1811] На Кавказе у князя имелись обширные угодья и многочисленные родственники, которых он до сей поры ни разу не видел. Теперь, откровенно манкируя обязанностями службы (да еще прихватывая с собой товарищей по полку), он вовсю использовал открывшуюся возможность и без излишней поспешности переезжал из одной деревни в другую. Всюду о его приближении узнавали заранее, высылали навстречу всадников, палили в воздух и джигитовали, а потом учиняли такие пиры, что бывшие с князем офицеры не выдерживали и, поскольку иного способа покинуть застолье не находили, бежали от гостеприимных хозяев. Иногда за беглецами устраивали погоню и возвращали их за стол.