[1811] Пансион Брандта был заведением сугубо немецким, и большинство его воспитанников составляли дети небогатых немецких дворян и русских чиновников. Французов здесь не любили, поляков (полячишек!), наполеоновских подголосков, презирали. Влодзимеж Осадковский (то есть, разумеется, Владимир) неожиданно оказался на положении изгоя и вынужден был отстаивать свое достоинство с помощью кулаков. О его синяках узнал отчим и надумал изменить ситуацию кардинально, усыновив мальчика и дав ему свою русскую фамилию. Согласия Влодзимежа на этот счет не спросили, и он обнаружил, что превращается в Собакина, когда необходимые бумаги уже выправили и не хватало только какой-то формальности.
Влодзимеж встретил новость с видимым безразличием, но назавтра вышел прогуляться перед обедом и домой не вернулся. (Было, было во всем этом нечто, что заставляет вспомнить его прадеда Тадеуша!) Он перешел границу Варшавского герцогства, несколько месяцев скитался по польским весям, голодал и, наконец, прибился к стоящему в Сувалках гусарскому полку. А летом следующего года вместе с полком пересек границу в обратном направлении.
Следующим годом был
1812 христианский,
5572 иудейский,
1227 мусульманский.
Глава КАКО (XV),
продолжение главы И краткое
Моздок
Вахмистр Илья Усов, недавно вернувшийся с очередной турецкой войны, пораженный, не сразу нашел, что сказать, — только схватился за бока и расхохотался, — когда соседский Степка, пригульный сын вдовы Пелагеи, носивший из-за упрямства своего прозвище Бычок, явился свататься к его старшей дочери Агрипине. Мальчишка брякнул о цели визита с порога и теперь жался в дверях, переминаясь с ноги на ногу. В чекмене с чужого плеча (вдвое шире, чем нужно), высоком кивере, добытом по случаю, потертых портках и тускло блестящих, смазанных салом, но дырявых сапогах Степка выглядел комично. Наряд дополняла сабля-полумесяц.
— А ятаган ты у султана отбил? — поинтересовался вахмистр, не приглашая пройти в горницу. — Должно быть, он, болезный, как увидел ведро на твоей голове, так сразу и побросал оружие. А что ты пистолеты его не подобрал?
— Вам бы посмеяться, дядя Илья... — пробормотал Степка. — А я по делу пришел.
И как нарочно шмыгнул носом.
— Сопли подотри, — посоветовал Усов. — Дело твое глупое. Агрипину я за тебя, понятно, не отдам. Потому как. во-первых, ты молокосос, а во-вторых, голь бесштанная. То, что вы вместе на дворе пятками сверкали, еще не повод свататься.
— Значит, отказываете мне?
— Ох, и догадлив! А коли о чем другом поговорить хочешь, так заходи, — наконец сделал Илья Ефимович приглашающий жест, — сядем, поговорим как казак с казаком, горилки тебе налью...
— Значит, отказываете? — повторил Степка, криво улыбнулся, развернулся на каблуках. -- Все равно увезу! — бросил напоследок и ушел, отчаянно топая.
— Хорош... — молвил ему вслед вахмистр. И крикнул: — Груша, поди сюда!
Дочь явилась тотчас, словно стояла под дверью (она и вправду там стояла).
— Слышала, конечно, и все знаешь, — сказал Илья Ефимович. — А думаешь что?
— Отдайте меня за Степана... — прошептала она мертвыми губами.
— Чего?.. — Усов решил, что ослышался.
— Отдайте...
— Дура! — Вахмистр аж задохнулся от возмущения. — Пошла вон! Раз так, я тебе жениха сам найду. И чтобы носа не высовывала из дому! — проорал он вслед выбежавшей дочери и добавил уже тише, как бы про себя: — А то позору потом не оберешься...
Но без позора не обошлось — тяжкого, жестокого позора. Утром Илью Ефимовича разбудили громкие крики. Протер глаза, вышел на крыльцо и обмер: какие-то люди, пятясь задом, внесли дочь в калитку (голова моталась, как у тряпичного болвана) и положили на лавку под окном. С воплями мимо Ильи Ефимовича пробежала жена Анфиса, простоволосая, босая, а он все стоял на месте, как прибитый.
— Да живая, живая она, воды наглоталась, — сказал ему кто-то.
Усов кивнул, наклоняясь над дочерью. Она смотрела на него снизу мутным взглядом; кожа ее была неестественно белой, в мокрых пахнущих блевотиной волосах застряло репье...
Вечером Илья Ефимович явился на соседский двор. Степка, сильно пьяный, сидел за столом и размазывал глупые слезы.
— Вот что, соколик, — сказал Усов (потрясение его уже прошло и говорил он обычным тоном). — Даю тебе два года сроку. Станешь справным казаком, отдам за тебя Грушку... коли уж так. А срамить себя не позволю: тебя прибью, а ей на шею колун повешу. Топиться оно тоже уметь надо... [май 1812; сиван 5592; джумада I 1227]