Глава ЛЮДИ (XVI)
Отечественная война
Ковно — Динабург — Островна — Смоленск — Валутина Гора — Бородино — Владикавказ — Москва — Воронеж — Рига — Студянка — Тифлис
...Покойников французских никто не подвезет до их дому.
Граф Ростопчин,
московский главнокомандующий
[июнь 1812; тамуз 5572; джумада II 1227] Ранним утром 12 (24) июня передовой отряд наполеоновской «Великой армии», триста польских гусар, переправился через Неман по наплавному мосту и углубился в русские пределы. За верными поляками шла гвардия, старая и молодая, шла кавалерия и шли пехотные полки, шли итальянцы, испанцы, баварцы, саксонцы, вестфальцы, принужденные к союзничеству пруссаки и австрийцы, мадьяры, бельгийцы, голландцы и опять поляки — их было, если не считать французов, больше всех: «Марш, марш, Домбровский!..» Начиналось то, что русские определили как нашествие двунадесяти языков.
Наполеон прибыл в войска накануне и, одетый в польский мундир, проехался вдоль берега. За покорением русских варваров, чего не удалось ни польскому Сигизмунду, ни шведскому Карлу и что им самим полагалось делом уже решенным, императору грезилась вожделенная Индия. Недавно он заметил (для истории, разумеется): «Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва...»
На закате войска, не встретив сопротивления, заняли Ковно. Польское население ликовало: цветы летели под копыта коней, и в окнах появились невесть откуда взявшиеся полотна с вензелем французского императора. Русских не было видно вовсе. Несколько мелких инцидентов не омрачили атмосферу польского восторга — к примеру, на одном из балконов возник человек в кальсонах и прицелился, но прежде, чем выстрелил, получил пулю. Вошедшим в дом солдатам остаюсь принести соболезнование новоиспеченной вдове.
Въехавший в город с гусарским обозом Влодзимеж застал мать над остывающим трупом Собакина. Странное чувство, совместившее жалость и отвращение, испытал он. Захотелось сейчас же покинуть родной дом, но сделать это было невозможно. И Влодзимеж, мужчина четырнадцати с половиной лет от роду, явился среди ночи к гробовщику и поднял на рассвете могильщиков. Собакина предали земле до полудня. На кладбище Влодзимеж наспех простился с матерью, неловко поцеловав ее в щеку и не дав обнять себя, и поспешил вслед ушедшему на восток полку.
«Великая армия», вдвое с лишним превосходящая числом противника, устремилась в глубь России, поначалу сдерживаемая лишь ограниченностью собственных возможностей к передвижению. Русские, которые ожидали войны на протяжении, по крайней мере, последних недель, непостижимым образом оказались к ней не готовы (через 129 лет, день в день почти, история повторится). Поручик Денис Шульц узнал о вторжении, находясь в Динабурге при запасных батальонах Екатеринбургского полка, сменившего название с мушкетерского на пехотный. Месяц назад он просил письмом жену Лизоньку, которая, будучи опять в положении, гостила с сыном у родителей в Риге, поторопиться с отъездом в Воронеж. Теперь же был рад, что отъезд не состоялся, ибо справедливо полагал, что нет ничего хуже для беременной, как попасть между враждующими армиями. Он надеялся, что французы на Ригу не пойдут, а если и пойдут — не станут же они воевать с женщинами?! (Забегая вперед: франко-прусский корпус Макдональда — того самого, битого Суворовым при Треббин, — потоптался под Ригой, но овладеть городом не сумел.) Убавив тревогу за судьбу семьи, Шульц целиком отдался делам похода; даром что аудитор — он ощущал себя боевым офицером. Екатеринбургский полк отступал вместе со всей Первой армией, которой командовал военный министр Барклай-де-Толли, через Дриссу и Полоцк к Витебску и далее, к Смоленску, на соединение со Второй армией Багратиона.
Тем временем Лизонька, выехавшая из Риги в Динабург в те часы, когда двунадесять языков форсировали Неман, следовала за мужем, опаздывая на день-два. Федор Михайлович, провожавший дочь до Динабурга, ввиду ситуации решил сопутствовать ей в дальнейшей дороге; он отпустил домой кучера и сам сел на козлы. Дважды они заезжали в расположение французов, но те были настроены добродушно и легко их отпускали. На третий раз, однако, над семьей замаячил призрак Цорндорфа — усатый артиллерийский капрал реквизировал у них лошадей. Таким образом, Федор Михайлович (он же Фридрих Михаэль, он же Мойша) оказался с беременной дочерью и полуторагодовалым внуком посреди чистого поля; правда, рыдван с припасами и вещами им оставили. Три дня (в округе не осталось ни одной лошади) они провели в нищем белорусском селении; потом Федору Михайловичу удалось купить быка, очень старого и живущего на свете по недоразумению. Везомые ледащим одром они тем не менее настигли растянутый на десятки верст поток отступающих русских и пристроились ему в хвост.