Но и русские уже отказывались терпеть разумные маневры Барклая, которые одни только и могли наименьшей кровью погубить Наполеона. Сто лет после Полтавы содеяли свое дело: явился новый русский человек (пока немногочисленный и редко с чисто русскими корнями) — как и прежде иррациональный по своей евразийской природе, но чисто по-европейски наделенный чувством собственного достоинства, и этот человек ощутил себя тяжко оскорбленным. Уязвленная гордость требовала немедленной сатисфакции, несвоевременной и невыгодной с точки зрения военной стратегии, — так зачастую кажется лишенным логики все, что касается защиты поруганной чести. Барклай был герой и, возможно, один из величайших полководцев в русской истории, но его военный гений оказался слишком рационален для той почвы, на которой его применило Провидение. Он был немец. И потому как облегчение встретили русские известие о назначении главнокомандующим Кутузова. Тот, конечно, понимал замысел Барклая и, касайся дело шахмат, не стал бы ничего менять, но ему вверили не доску с фигурками, а Отечество. Уже само покушение на Отечество требовало кровавого отмщения.
И настало Бородино.
Что такое Бородинское поле? Кусок земли, до сражения общего названия не имевший, с речушкой Колочей и многими ручейками, на котором среди полей, овражков и перелесков без видимого порядка разбросаны деревеньки. Одна из них, первая принявшая удар французов, дала имя всей местности. Среди более 260 тысяч человек, сошедшихся 26 августа (7 сентября) на этом поле, стечением обстоятельств оказались четверо.
Для одного, записанного в офицеры во младенчестве, война была работой, кроме которой он ничего делать не умел и вне которой себя не мыслил. Другой, врач, испытывал к войне отвращение как человек слишком близко знакомый с ее последствиями; впрочем, он был циник. Третий, казак, дышал войной как воздухом. И четвертый, единственный из них, оказавшийся в армии нашествия, о войне толком не знал ничего и пребывал в восторге уже от того, что его допустили к столь важному событию.
Что удивительно: всем четверым посчастливилось уцелеть — при том, что более ста тысяч с обеих сторон были убиты или ранены.
Андрей Енебеков, штабс-капитан, тридцати девяти лет, получивший за Сен-Готард Анну на эфес шпаги, а за Прейсиш-Эйлау Владимира с бантом, в середине сражения принял командование 3-м батальоном Смоленского полка. На Семеновских флешах дважды ходил в штыковую атаку. Награжден Георгием IV степени.
Михаил Брюн, хирург петербургской клиники Буша, сорока одного года, приписанный к пехотинцам гвардейского морского экипажа в качестве обер-лекаря, встретил начало баталии при полевом лазарете на окраине Бородина. Морпехов влили в бригаду полковника Карла фон Бистрома, и именно на них, согласно подписанной Наполеоном диспозиции, в пять тридцать утра обрушился первый удар корпуса Эжена Богарне, вице-короля Италии и пасынка императора. «Вот солнце Аустерлица!» — воскликнул в эти минуты Наполеон, указывая на блеклый желток, всходящий над горизонтом.
С ранеными в лазарет пришло известие, что французы отброшены. Но желаемое выдали за действительное: Богарне ценой великих жертв все-таки прорвал русскую оборону (почти целиком потеряв 106-й линейный полк, в том числе его командира Плозонна, одного из лучших наполеоновских генералов). Брюн в заскорузлом от крови фартуке отнимал раздробленную кисть у мальчика-корнета, когда над операционным столом возникла лошадиная морда, и въехавший под навес всадник во французском мундире замахнулся палашом, но в последний момент — сообразив, вероятно, что перед ним врач, — развернул лошадь. Широкий круп задел шест, подпирающий потолок. Навес зашатался, и единственное, что успел Брюн, — это упасть на раненого и прикрыть его от сыплющихся сверху жердей. Французы понеслись дальше, оставляя в тылу островки русского сопротивления, а он велел грузить тяжелораненых на телеги и во всеобщей неразберихе, понемногу сдвигаясь к правому флангу русских войск (тогда как центр сражения перемешался влево), вывел лазаретный обоз к казачьим постам у деревни Горки.