Лонгин Петров, казак двадцати пяти лет, был при князе Дзеранове, накануне сражения прикомандированном к Павловскому гренадерскому полку, который занимал позиции на правом фланге русских, у села Утица. До восьми утра полк стоял в ожидании, и не сильно приверженный дисциплине Дзеранов выехал далеко вперед, якобы на рекогносцировку, а на самом деле, чтобы пощекотать себе нервы, — и первое же прилетевшее с французской стороны ядро разорвалось под копытами его коня. Лонгин бросился к упавшему на землю князю; тот хрипел, рот скалился карикатурной улыбкой, а на месте глаз и переносицы было сплошное месиво. Рядом ударило второе ядро — так близко, что Лонгину показалось, будто взрыв случился внутри его головы; он перестал слышать, но не понял этого и с удивлением наблюдал, как только что оставленная им лошадь беззвучно валится с переломленным хребтом. И еще: Лонгин увидел, что с французской стороны надвигается темная масса — это понеслась в атаку кавалерия Пятого корпуса войска герцогства Варшавского. Он взвалил князя на спину и на подгибающихся ногах побежал назад. Контуженое тело, такое ловкое еще совсем недавно, слушалось плохо, и, когда на пути оказалась небольшая лощинка, Лонгин не сумел ни остановиться, ни свернуть в сторону. Он повалился, как шел, лицом вперед и вместе с ношей скатился под куст.
А в это время Влодзимеж Осадковский, юноша четырнадцати с половиной лет, обозник 13-го гусарского полка, подхватил чужую, потерявшую всадника лошадь и, пристроившись в хвост атакующему эскадрону, летел к русским позициям. Перед лощиной, которую гусары перескочили одним махом, он замешкался и отстал. Лошадь, чуя неуверенную руку, остановилась как вкопанная, и Влодзимеж вместо того, чтобы угостить неподатливую скотину шпорами (да и не было у него шпор), принялся уговаривать ее и совсем перестал следить за происходящим вокруг. Тем кошмарнее показался ему выросший из-под земли казак в бараньей шапке, который одной рукой схватился за поводья, а другую, слившуюся в единое целое с шашкой, занес для удара. Влодзимеж окаменел от ужаса и не сделал ничего, чтобы защититься. Спасла лошадь, дернулась влево, из-за чего шашка прошла по касательной и чуть задела колено. Оцепенение прошло, но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществом верхового, Влодзимеж задом оттолкнулся от лошади, упал на бок и, в мгновение ока вскочив на ноги, зайцем понесся по полю...
Лонгин перекинул князя поперек лошади, вскочил в седло и поскакал к русским позициям.
Итак, кровавая жертва была принесена.
Далее случилось то, чему следовало случиться, — русские оставили Москву. И сожгли ее. И трижды отказались от французских предложений о мире. И Наполеон ушел из Москвы. И промерзшие французские, польские, немецкие (и т.д.) трупы усеяли заснеженные русские дороги. И нашествие погибло.
[1812—1815] Для Лонгина Петрова война закончилась на Бородинском поле. В потоке отступающих войск он провез через Москву ослепшего князя, добрался с ним до Серпухова и, когда Дзеранов немного окреп, доставил его в симбирское поместье. Потянулись безрадостные дни. Князь превратился в капризного ребенка. Соответственно, Лонгин сделался его нянькой и глазами. Роль сиделки противоречила грубому, не терпящему сантиментов нраву, но проситься обратно в войска и бросить бедолагу он не мог. Через год такой жизни князь решил ехать к своим осетинцам — дескать, тамошний воздух возродит ослабленную натуру, — но по прибытии на Кавказ, вместо того чтобы вкушать целебный воздух на месте, пустился в путешествия, утомительные, опасные и для слепого бессмысленные. Кончилось тем, что наперекор карантинам они приехали во Владикавказскую крепость в самую холеру, где князь заразился и в три дня отдал Богу душу, завещав Лонгину шпагу с надписью «За храбрость», полученную за Бородино. Таким образом, если вспомнить детскую шпажку с баронской короной, у Лонгина это была вторая дареная шпага.
Михаил Брюн до зимы оперировал в развернутом в Калуге армейском госпитале, затем вернулся в Петербург, где получил место преподавателя Медико-хирургической академии. За Бородино его наградили Владимиром IV степени, но по недоразумению без черно-красного банта, как будто за гражданскую службу, и орден этот Михаил Антонович никогда не носил, то ли посчитав себя обиженным, то ли по какой другой причине. В 1814-м он женился на восемнадцатилетней Машеньке, Марии Павловне, дочери коллежского асессора и поэта Лысакова; в следующем году у них родились двойняшки, мальчик и девочка, которых нарекли Антоном и Руфиной.