Осенью 1815-го Котова послали с поручением в штаб-квартиру главнокомандующего русскими войсками на Кавказе генерала Ртищева; в октябре они добрались до Тифлиса. [октябрь 1815; тишрей 5576; зу-л-каада 1230]
Глава МЫСЛЕТЕ (XVII),
которая начинается свадьбой и кончается смертью,
охватывая годы с 1816-го по 1854-й
Моздок — Наурская — Лехи — Ведено — Ларго
[апрель/май 1816; ияр 5576; джумада II 1231] В следующее за пасхальной неделей воскресенье моздокские казаки гуляли на свадьбе Степана Бычка и Агриппины, дочери вахмистра Ильи Ефимовича Усова. Отец невесты, пусть и с опозданием на четыре года, не стал мешать счастью молодых. До справного казака жениху было еще далеко, но его репутация удальца давала надежду на будущее. В последней экспедиции, когда казаки, нагруженные добычей, возвращались восвояси, Степан устроил со своими кунаками из аварцев засаду и пленил троих бросившихся в погоню немирных. Один из них оказался знатного роду, и его обменяли на томившегося в чеченской яме юного корнета Тульева, прибывшего на Кавказ из романтических соображений; двух других увели аварцы, чтобы взять за них выкуп. Но и Степан не остался внакладе: ему достались вороной конь-двухлеток, кинжал с серебряной насечкой и турецкой работы ружье.
Свадьбу правили по старообрядческим канонам. Приходили поздравлять офицеры. Капитан Казначеев, начальник Тульева, подарил молодым десять рублей «на обзаведение» и, кроме того, Степану черкеску, а Груше монисто с серебряными играющими на солнце полтинниками. С ним был поручик Тулупов, высланный из Петербурга за какую-то провинность и жаждавший как можно скорее отличиться, чтобы вернуться обратно; он даже соглашался на рану (не смертельную, разумеется), которая обеспечивала кратчайший путь к прощению. Тулупов находился на пути в роту, стоящую в основанной пятьдесят лет назад волжскими казаками станице Наурской, которая ныне с четырьмя другими станицами Кавказской линии — Галюгаевской, Ишорской, Мекенской и Калиновской — приобретала новое значение. Отсюда предстояло начать движение в Чечню и Горный Дагестан, которые с каждым годом досаждали все сильнее и, что было еще хуже, оставались турецким оплотом между Россией и попросившейся под ее руку Грузией. Запах большой войны витал в воздухе, и в подтверждение общим ожиданиям вместо нерешительного Ртищева, предпочитавшего действовать подкупом, а не силой оружия, главнокомандующим на Кавказ назначили Ермолова, героя Прейсиш-Эйлау и Бородина.
Как отгремела свадьба, к молодым на двор (после смерти матери Степана запущенный, что особенно было заметно в сравнении с цветущим по соседству хозяйством тестя) явился человек Тулупова и сказал, что барин зовет Степана для разговора. Степка собрался: облачился в новую черкеску, начистил до блеска пули, затыкающие газыри, затянул пояс, обозначив тонкую талию, и повесил на него взятый у чеченца кинжал. Уже на пороге хаты, где остановился Тулупов, принял независимый и насмешливый вид и предстал перед поручиком этаким молодцем, который готов выслушать любое предложение (а было ясно, что предложение последует, — иначе зачем звать?), но вовсе не намерен тотчас соглашаться. Предложение, как и ожидалось, последовало.
— Хочешь служить при мне? — спросил Тулупов, встретивший Степана в халате и с чашкой кофию в руке.
— Это кем же? — прищурился Степан.
— А хоть бы и вестовым. Будешь служить как должно, отличу, урядником сделаю. — И, видя, что казак колеблется, Тулупов добавил: — Жалованье отдельно платить стану, пять рублей в месяц... или, как это у вас называется, пять монетой. Разве плохо?
— Плохо-то не плохо. Да сами знаете: женился давеча, охота на ближних кордонах служить, чтобы от бабы недалеко...
— Любите друг друга? — задал Тулупов лишенный смысла вопрос.
— Любим.
— Ну и любите. Но только не слышал я, чтобы баба любила казака, который за подол держится. Ныне решено дать немирным полный укорот. Здесь буду еще два дня, потом еду в Наурскую. Если надумаешь, дай знать...