— А ты на чужую бабу рот не разевай! — взвился Степан.
— Чужую бабу? — переспросил, смекая, Лонгин и повторил: — Чужую? — Теперь в его тоне и, правда, был скрытый дразнящий смысл. — Была чужая, а стала своя... Ду-шень-ка, — выговорил он по слогам.
С диким ревом, вырвав шашку, Степан бросился на него, но Лонгин ловким и почти незаметным движением отбил удар; их тут же разняли. О буйстве драбанта доложили Тулупову, но тому было не до разбирательств: только что из аула прискакал оборвыш и привез предложение о переговорах. Перспектива привести немирных в повиновение обрадовала поручика, ибо заключала в себе и отличие, и прощение, и возвращение в столь милые его сердцу столичные гостиные. Дабы ни с кем не делить лавров, он решил выехать на переговоры немедля, не уведомив о том начальство и взяв с собой одною Степана. Впрочем, прихватил еще трубача, заранее представляя, как станет повествовать обо всем этом петербургским дамам, — и труба, звучащая на фоне синих гор, выглядела в будущем рассказе нелишним элементом.
Они скрылись за поворотом крутой дороги, а через какие-нибудь десять минут сквозь оцепление проскакала лошадь с бледным от ужаса трубачом. Где-то во второй линии ее остановили, повиснув на поводьях, и тогда увидели, что руки у трубача связаны за спиной, а к седлу приторочен свернутый бешмет. Кто-то тронул за бечеву, бешмет развернулся, и упала на дорогу, уставясь в небо мертвыми зрачками, поручикова голова с забитой глубоко в рот трубой...
Лонгин Петров вернулся в Наурскую осенью, когда уж собрали виноград. Весть о гибели Степана опередила его на несколько месяцев. Он помнил последний разговор со Степаном и, пожалуй, испытывал нечто близкое к угрызениям совести, хотя в мыслях не имел покушаться на Агриппину. Однако же, против намерений Лонгина, по станице поползли слухи; даже его настоящая душенька (на казачьем наречии — любовница) Лукерья, у которой снимал квартиру и столовался, не удержалась и ночью, между поцелуями, спросила, правда ли, что он положил глаз на Степанову вдову. Лонгин отшутился, но, когда утром Лушка завела разговор опять, разозлился и, не сказав ни слова, взял ружье и ушел на дальний кордон, где пробыл две недели, не подавая о себе вестей.
По дьявольскому совпадению первая баба, встреченная им по возвращении в станицу, была Агриппина. Она тащила санки с поклажей по легкому, с вечера выпавшему снежку. Лонгин окликнул ее.
— Давай, помогу, — сказал и, не дожидаясь ответа, потянул за ремешок.
Молча прошли несколько домов.
— Не пригласишь? — спросил он.
Агриппина покачала головой:
— Нельзя. Молва пойдет.
— А уж идет. Или не слыхана?
— Слыхала. Тем паче нельзя.
— Выходит, не пригласишь? — зачем-то уточнил Лонгин и так ускорил шаг, что Агриппина перестала за ним поспевать. У ее дома он бросил санки и, не прощаясь, направился к Лушке.
[1820] Зима выдалась необыкновенно теплой, горные дороги стали проходимыми для артиллерии раньше обычного. Экспедиции против горцев начались еще в феврале. А в мае Лонгину Петрову выпала оказия коротко побывать в Наурской. Лушка встретила его с округлившимся животом, разговор вышел неприветливый: от ребенка Лонгин не отказывался, но жениться не хотел. Слово за слово — и чуть не прибил ее, но пожалел дуру брюхатую. Уходя, вытряс на стол содержимое кошеля, до последней денежки, и был таков.
Вечером в этот день Агриппине показалось, что кто-то стоит около чинары за плетнем, глядит в окошко. Сначала испугалась (а ну как абрек!), потом измучилась любопытством (да и не труслива была, при обороне Наурской щи лила наравне с другими) и выбралась на задний двор незаметно, чтобы посмотреть. Никого у чинары не было, только падала под полной луной причудливая тень от листвы. Успокоенная, вернулась в дом. И тогда в нескольких саженях в стороне от чинары поднялась сливавшаяся с землей фигура и растворилась в ночи.
[1821] Об этом случае Агриппина легко забыла. Но в следующую весну, в канун Пасхи, все повторилось: то же ощущение, будто кто-то прячется у чинары и силится заглянуть в дом. Сразу вспомнилось прошлогоднее. На этот раз вышла, не таясь, и там, где, помнится, играла затейливая тень, увидела человека. Хотела бежать обратно в дом, но человек сказал:
— Погоди.
И Агриппина узнала Лонгина Петрова.
— Вот, на побывку приехал... — Лонгин помолчал. — Одна живешь?
— Одна. Под вдовий бочок пришел?
— В дом, значит, опять не позовешь?
— Почему же, заходи.
— Не боишься?
— Уже не боюсь.
— Так зайду? — переспросил он.
Агриппина, ничего более не говоря, пошла к дому. Лонгин пустился следом. У крыльца догнал ее и, когда вошли в сени, обнял сзади, прилепился губами к шее. Агриппина попробовала вывернуться, оттолкнуть его, но как-то не очень уверенно, и было ясно, что сопротивляется она, потому что не сопротивляться нельзя — иначе получится и вовсе нехорошо. Так, в борьбе, но все крепче прижимаясь друг к другу, ввалились в комнату, и последнее, что сделала Агриппина, когда руки Лонгина задирали подол, рвали в нетерпении рубаху, — это потянулась к оплывающей на столе свече, но рука, описав дугу, безвольно упала; и Агриппина забыла и о свече, и обо всем на свете — опрокинутая на перину, впилась Лонгину ногтями в лопатки...