[1814; 5574; 1229] Влодзимежу Осадковскому не исполнилось и семнадцати, а за плечами уже была целая жизнь. Два года после возвращения из похода он жил этаким юным старичком, ничего, в сущности, не желая. Почти не выходил из дому, ни с кем не общался, заменив людей книгами, а нового отчима не замечал (хотя жил на его содержании) и нарочито говорил о нем в его присутствии в третьем лице. Впрочем, интендантский прапорщик Говорухов, в отличие от громогласного Собакина, человек тихий, незлобивый, не горел желанием вмешиваться в судьбу пасынка.
[1815] Такое житье-бытье может длиться и год, и два, и еще Бог знает сколько времени, но все может поменяться в любой момент по не самой серьезной причине. И такая причина явилась — и даже весьма значительная. Как-то утром, после завтрака, когда Говорухов отбыл на службу, а Влодзимеж, по обыкновению, завалился с книгой на диван, в комнату вошла мать, решительно пододвинула стул и села у изголовья. Тут, однако, ее решительность иссякла. Было ясно: она собирается сообщить нечто важное, но не знает, с чего начать.
— Ты уже взрослый мальчик, а я нестарая женщина. — наконец сказала она и провела ухоженной, в кольцах, рукой по отросшим льняным волосам сына. — Люди посторонние вполне могут принять нас за брата и сестру...
Эго была чистая правда. Фелиция мало изменилась с той поры, когда ее впервые увидел Владимир Осадков. Лицо оставалось свежим, румянец естественным. Высокая, светловолосая, с прямым носом, чувственным ртом и всегда гордо поднятым подбородком, она не была безусловной красавицей, но демонстрировала тот образ польской женщины, который чуть позже превратился в штамп русской литературы и который уже заочно волнует русских мужчин.
— Так вот, — продолжила Фелиция. — у нас с тобой появится еще один брат... или, может быть, сестра. Ты хочешь, чтобы у тебя появилась еще одна такая сестричка, как я, но совсем маленькая?
Прозвучало столь фальшиво, что Влодзимеж, еще не полностью осознав услышанное, в сердцах отбросил книгу.
— Говорухов тебя обрюхатил? — сказал он, не поддаваясь стремлению матери играть в эвфемизмы и сразу называя вещи своими именами. — Что ж, этого следовало ожидать.
— Разве есть что-нибудь необычное в том, что Павел Николаевич мечтает о наследнике?! — отзываясь на его раздраженный тон, повысила голос Фелиция.
Говорили по-польски, но «Павел Николаевич» прозвучало со всей очевидностью по-русски и в данной ситуации как совершенно лишнее.
Не говоря более ни слова, Влодзимеж вышел из комнаты. Фелиция осталась одна. Здесь когда-то был кабинет ее первого мужа. С того дня, когда она застала его с разнесенным пулей затылком, Фелиция без особой надобности сюда не заходила. Она жила сегодняшним днем и не любила вспоминать о неприятном, а в связи с Владимиром Федоровичем горестей было хоть отбавляй. Теперь воспоминания ожили, и давние неприятности дополнялись новыми, связанными с сыном. Нет, с этими Осадковскими одни проблемы!
Когда Влодзимеж, поостыв, сообщил, что уезжает. Фелиция не испытала ничего, кроме облегчения, и не спросила даже, куда собрался ее первенец, чем будет заниматься и на что думает жить.
[1818] Три года Влодзимеж кочевал по Прибалтике, нигде, на манер странствующего рыцаря, подолгу не задерживаясь. Он побывал домашним учителем в Митаве, писарем у немецкого барона под Ригой, книгопродавцем в Ревеле; однажды почти добрался до Санкт-Петербурга, да простудился и чуть не умер на постоялом дворе; затем отъедался на эстонской мызе у немолодой вдовы, но, заскучав, покинул ее и устроился переводчиком в канцелярию при дерптском уездном прокуроре. Здесь тоже не задержался, но уже не по своей воле: его выгнали за умышленно искаженный перевод бумаг двух беглых поляков, пробиравшихся из ссылки в родные места. Он направился в Вильно и там, едва пересекши городскую черту, столкнулся нос к носу с товарищем по пансиону Викентием Будревичем. Тот привел его к себе на квартиру и полночи потчевал рассказами о том, какой замечательный круг собрался нынче в Виленском университете.
[1819] Дотоле учеба не входила в планы Влодзимежа, к тому ж у него совсем не было денег. Но все уладилось просто. Он написал матери и без заминки получил от нее триста рублей (взятые, надо полагать, у Говорухова), преодолел университетские формальности и поступил на историко-филологический факультет, где оказался младшим соучеником Адама Мицкевича. Через пару месяцев Будревич рекомендовал его в общество филоматов, объединившее цвет местного студенчества.
По традиции члены общества часто выбирались к белым стенам монастыря Пажайслис, где прогуливались среди дикорастущей природы и вели возвышенные беседы, приправленные стихами Мицкевича! К конституции Царства Польского, дарованной Александром I, они относились с иронией, в обещание русского царя присоединить к царству литовские, белорусские и украинские земли, в оны времена входившие в состав княжества Литовского, не верили — и мечтали, мечтали, мечтали о возрождении великой Польши от моря до моря. Правда, сам Мицкевич, увлеченный сразу двумя замужними дамами — пани Путткамер и пани Ковальской, склонялся более к разговорам эротическим и, как опасались члены общества, готовился променять любовь к родине на альковные утехи. Вождь филоматов Юзеф Ежовский пламенно восклицал, обращаясь к нему: «Нам нужны Бруты, а не Антонии!»