Все делалось невпопад, было много пьяных; батюшка, принявший с утра противу мороза лишний лафитник, так лихо размахивал кадилом, что чуть не уронил его в гроб. Прибывший проститься с покойным уездный предводитель дворянства тщетно пытался навести порядок, но устал раздавать оплеухи и махнул на происходящее рукой. Александр Помпеевич, одетый в старый екатерининский мундир и приобретший в гробу необыкновенную значительность, равнодушно смотрел из-под, казалось, нарочно неплотно прикрытых век. Но когда поскользнувшиеся мужики сотрясли и чуть не перевернули гроб, лицо покойника переменило выражение, по нему будто пробежала усмешка. Уездный предводитель это заметил и истово перекрестился. Он первый бросил на гроб ком мерзлой земли и, не дожидаясь, пока могилу окончательно зароют, поспешил к своим саням...
Обстоятельства смерти и предание земле отставного штабс-капитана Андрея Александровича Енебекова были столь обыкновенны, что о них нечего сказать. В последний год он пережил три удара, и четвертый свел его в могилу. Похороны совершились на кладбище Донского монастыря, на могиле поставили простой камень и чугунный крест. (Через многие годы, при создании в монастыре Антирелигиозного музея и частичном разорении кладбища, крест выбросили, камень употребили на благоустройство дороги.) Дата смерти Андрея Енебекова, последовавшей сразу вслед за получением известия о мятеже на Сенатской площади, наводит на размышления: уж не ускорило ли это сообщение смертный исход? Немало было среди декабристов знакомых ему людей, и, как знать, где был бы он сам, не вмешайся в судьбу болезнь.
Чувствуя приближение смерти, Андрей Александрович объявил Мирона Герасимова сыном, но по слабости здоровья нужные бумаги не выправил. Мирон же палец о палец не ударил, чтобы помочь отцу и обрести славную фамилию, к которой принадлежал по крови. Он как был балбес, так балбес и остался. Малый неглупый, физически сильный, Мирон при случае мог бы проявить себя на разных поприщах, но случай не представился, а нравственная неразвитость скоро свела на нет его лучшие задатки. Он служил в московской межевой канцелярии, где все им помыкали, на самых нижних ступенях, службу ненавидел (ибо по натуре не был расположен к повиновению) и мечтай о большем, но не делал ничего, чтобы чего-то в жизни достичь. Грань между достигнутым и желаемым стирал с помощью пьянства.
В день похорон отца напился по-скотски, потом шатался по улицам и приставал к прохожим, а когда полиция наконец потащила в участок, кричал на всю улицу:
— Как вы смеете, мерзавцы! Я граф Енебеков!.. Верность и ревность... Императрица Елизавета нас ценила, не то что ныне... Она бы не позволила! Опричники!..
[1826] Непонятно, с чего Мирону пришло в голову называть себя графом, но именно эта не самая существенная в иных обстоятельствах деталь переменила его жизнь. После 14 декабря все только и делали, что искали высокопоставленных заговорщиков, и мнимого графа, смущавшего народ вольнодумными речами, незамедлительно приписали к их числу. Когда же все разъяснилось, государственная машина не пожелала расстаться с кусочком, который обещал быть лакомым. Она пожевала его, пожевала и, признав почти несъедобным, все-таки продолжила, уже без особой охоты, жевать далее. Мирона посалили в сани и отправили в сопровождении фельдъегеря на Кавказ. Теперь самочинное присвоение графского титула сыграло положительную роль — иначе трудно объяснить, почему государственный молох дал сбой и выплюнул его обратно в жизнь хотя совершенно измочаленным, но в статусе, при котором положен личный сопровождающий, а не, к примеру, солдатом без права выслуги.
По весне Мирона доставили в Тифлис, определили в местную межевую канцелярию на должность, соответственную той, которую он занимал в Москве, и велели всякую неделю отмечаться в участке. И недели потянулись, одна похожая на другую. Он служил, пил и тосковал. Не понять, откуда взялась эта тоска — ведь нынешняя жизнь мало чем отличалась от прежней. Видимо, человеку, которому свобода не нужна, необходимо уткнуться в шлагбаум, чтобы почувствовать прелесть вольной жизни.
[1827] С тоски он женился на бездетной вдове Надежде Васильевне, татарского происхождения, чей муж, драгунский унтер-офицер Гущин, погиб в стычке с абреками. В тот же год у них родилась дочь. На радостях Мирон ушел в жестокий запой и не помнил, как случилось, что отравил по почте в канцелярию наместника прошение о помиловании с припиской: «Готов на все». Прошение совершило бюрократический крут и аукнулось, как раз когда у него кончились деньги. Потому Мирон явился по вызову в участок относительно трезвым, и неприметный полицейский чин, обнаружив знакомство и с прошением и со всей его биографией, сказал бархатным голосом: