Здесь, у гибнущего Маюртупского леса снова пересеклись фамилии Малыхиных и Солдатовых. Вечером, у костра, разговорились двадцатидвухлетний унтер-офицер, выпускник кантонистской школы Силуян Малыхин, под чьим началом был взвод лесорубов, и урядник Василий Солдатов, тридцати двух лет. Точнее, говорил словоохотный Силуян, а Василий хотел спать и отделывался неясным бормотанием. Это вполне устраивало Силуяна, жаждущего как раз слушателя, а не собеседника. Сквозь дремоту долетал до Василия рассказ об оставленной в Грозной молодой жене, с которой и пожил-то Силуян всего ничего.
— Наверстаешь, — отвечал на это Василий.
— Как закрою глаза, так и вижу ее, Марьяшу мою, — продолжал Силуян и закрывал глаза, демонстрируя, как именно он видит молодую жену. — Уж всем хороша: и рукодельница... а готовит как: и студень, и борщ!.. Эх. Василий Поликарпыч, ты такого борща точно не едал. Как будешь в Грозной, милости прошу!.. А до чего пригожа: губы —лад, глаза — изумруд, волосы — смоль, — повторил он явно чьи-то слова. — Оx, и сладко с ней! А без нее тяжко... Но, говорят, как дети пойдут, бабы больше о них думают. а о мужике забывают. Правда это?
— Когда правда, когда нет.
— А у тебя сколько детей. Василий Поликарпыч?
— Шестеро по лавкам.
— Ух ты! Да и как твоя баба после них?.. Любит тебя?
— Спать надо, — сказал Солдатов, досадуя, что уходят остатки сна. — Эй, казаки, — бросил он сидевшим у костра, — подкиньте дровишек, не греет совсем.
— Я сам, — охотно отозвался Силуян.
— Сам так сам, — согласился Василии и перевернулся на бок, подтыкая под себя полы овчинного тулупа.
И в это мгновение щелкнул выстрел — словно треснул под ногой сучок. Один-единственный — и все стихло. Но этого щелчка достало, чтобы Силуян Малыхин повалился с ног. Круглая дыра появилась в правом виске, и кровь забила оттуда короткими толчками...
Закричали «караул», схватились в ружья — но более ничего не возмутило ночной тишины. Так и не дознались, откуда прилетела пуля — абрек ли мстил прицельно из ближних кустов или, наоборот, пальнул издали на авось в сторону костра; или, может быть, не абрек, а кто-то из своих опрометчиво тронул шишечку спуска и не признался в ненамеренном убийстве.
[1857] Пашка, сын Силуяна, родился через семь месяцев после гибели отца. Тимон успел понянчить правнука и преставился на праздник Покрова. Акилина умерла в тот же год, прежде Рождества.
[1859] 1 (13) апреля пала резиденция имама — аул Ведено. Шамиль с верными мюридами бежал в аул Гуниб, где, осажденный русскими войсками, 26 августа (7 сентября) сдался на почетных условиях. «Шамиль взят, поздравляю Кавказскую армию», — гласил приказ главнокомандующего князя Барятинского, а вскоре царь Александр II поздравил самого Барятинского «за сокрушение Шамиля» генерал-фельдмаршалом. Пленивший имама генерал Евдокимов, сын солдата-фейерверкера, капитаном принимавший вместе с Лермонтовым участие в сражении на реке Валерик, получил графский титул.
[1861] День в день с Акилиной, но четыре года спустя отдал Богу душу Поликарп Солдатов. Вечером вышел от станичного атамана и до дома, в двух минутах ходьбы, не добрался. Нашли его к середине следующего дня в дальнем овражке, раздетого догола и стянутого ремнями. Морозец был в ту ночь.
Когда Поликарпа притащили домой, он еще дышал.
— Кто?! Скажи: кто?! — кричал Василий.
Но Поликарп беззвучно, как выброшенная на берег рыба, шевельнул бескровными губами — и все. Никто не уловил момента, когда отлетела душа.
[1862] На Сретение у Василия и жены его Антонины родилась дочь Марфа — девятый ребенок в семье.
[1864] 21 мая (2 июня) сдался последний очаг сопротивления горцев в урочище Кбаада (ныне Красная Поляна), и этот день принято считать датой окончания Кавказской войны. Потери русской армии за 64 года противостояния составили около 77 тысяч человек. [21 мая (2 июня) 1864; 27 ияра 5624; 27 зу-л-хиджа 1280]
Глава СЛОВО (XXII),
в которой пересекаются линии Шульцев и Брюнов
Рига — Санкт-Петербург — Варшава — Севастополь — Перекоп — Рига
[1816; 5576; 1231] Смысл жизни Федора Михайловича и Агафьи Никодимовны сосредоточился во внуке. Георгий рос бойким мальчиком, и, чтобы направить чрезмерную энергию в нужную сторону, ему в неполные шесть лет наняли домашнего учителя. Этим учителем вполне мог оказаться Влодзимеж Осадковский, который как раз искал в Риге работу подобного рода, или кто-то на него похожий, но Федор Михайлович, имевший собственный взгляд на образование, отдал внука в руки отставного профессора Вонлярского, старичка с репутацией сумасшедшего. Чудаковатый Вонлярский жил в квартире, заставленной древностями, между которыми пауки свили непролазные сети, а на улицу выходил в допотопных атласных кюлотах, чулках и башмаках с пряжками; мальчишки не упускали случая поддразнить его. В быту он ориентировался плохо и многое путал, но зато обладал энциклопедическими познаниями в естественных науках и говорил на пяти языках. Учение происходило без системы, вперемешку учитель и ученик читали басни Лафонтена, выясняли причину возникновения молнии и препарировали лягушку.