— Но почему? — Аполлинария нахмурилась.
— Так заведено, — пожала плечами Дория. — И это правильно. Просто поймите, так заведено.
Аполлинария шла через Город, ставший ей уже привычным и знакомым, и размышляла о том, что услышала. Тория и Дория ей понравились, напиток из чая и кофе тоже оказался хорош, но думала Аполлинария сейчас вовсе не об этом, а о том, что ощутила во время разговора. Чувство, которое она испытывала, оказалось новым, незнакомым, и странным. Словно… словно у неё за спиной сейчас вырастали невидимые крылья. Они правы, думала Аполлинария, все они совершенно правы, но я не могу понять, какая моя роль в этом всём, и почему сейчас, в этот момент, я столь остро ощущаю чужую правоту. Может быть, потому что это… мне нравится? Вероятно, да. Она остановилась. Мне действительно нравится проводить время в компании Даарти и Вара. Мне понравился сегодняшний визит к Тории и Дории. Мне понравился Медзо. И ещё…
Ветер.
Ветер, вот что очень и очень важно, вдруг поняла она. Это бесконечно важно, потому что день, когда ветер придет за всеми нами, уже не так далёк. Именно об этом сейчас сказали ей Тория и Дория, именно это имел в виду Медзо, именно это ощутили Вар и Даарти.
— Какая печаль, — вдруг сказала Аполлинария. — Какая огромная, горькая, и светлая печаль. Не думала, что такая бывает.
Она постояла ещё немного, и пошла по знакомой улице, всё ускоряя шаг. Кафе, вот что сейчас будет очень кстати. Кафе, и одна из официанток, с которой обязательно нужно поговорить.
В кафе, под маркизой, Аполлинария с удивлением увидела Медзо, который сидел за столиком рядом с черепом балерины, и пил в компании черепа кофе. Приглядевшись, Аполлинария удивилась ещё больше — оказывается, у Медзо и черепа происходил сейчас весьма занятный и любезный разговор. Глазницы черепа отсвечивали розовым, и — Аполлинария готова была в этом поклясться — балерина сейчас улыбалась. Она была явно чему-то очень рада.
— Ах, прелестная леди, не говорите мне о раскаянии. Я и сам через это прошел, потому великолепно вас понимаю. Вижу, что вы искренне переживаете о том, что когда-то совершили ошибку, и сейчас хотите её искупить. Думаю, я смогу в этом быть вам полезен.
Глазницы черепа осветились желтым светом.
— Да, да, верно. Я всё уже разузнал, — Медзо улыбнулся. — Не переживайте, и не бойтесь за меня, леди. Нет, я так не думаю. Решение принято, и, надеюсь, памятник на площади вскоре увидит не только меня, но и вас тоже. Правда, как вы понимаете, мне придется отлучиться примерно на сутки, максимум, на двое, но я очень надеюсь, что ожидание будет для вас приятным.
Глазницы черепа снова стали розоватыми.
— Не благодарите меня сейчас, — Медзо вздохнул. — Пока рано. Награда? Думаю, вы уже догадались. Обещайте, что разделите со мною ветер, прекрасная леди. Ветер и вечность, как мы с вами уже говорили.
Аполлинария подошла к ним поближе, и сказала:
— Добрый день. Я не помешаю?
— О, а вот и она, — обрадовался Медзо. — Сударыня, вы ведь услышали часть нашего разговора, не так ли?
— Только самую последнюю, — призналась Аполлинария. — И, если честно, я ничего не поняла.
— Мы можем объяснить, — Медзо оглянулся. — Только сперва нужно, наверное, попросить для вас чай. Сейчас я приду, подождите пару минут. Официантки сегодня заняты, так что быстрее будет сходить самому.
Он ушел. Аполлинария села за столик, и с легким укором посмотрела на череп.
— Неужели вы сумели уговорить его? — спросила она. Глазницы в ответ мигнули зеленым. — И вам не совестно? Ради вашего возвращения ему придется совершать крайне болезненные выпады. Неужели вам его не жалко?
— Жалость в данном случае — дурное чувство, — сказала официантка, подойдя к Аполлинарии. — Медзо сейчас придет, мы решили немного задержать его внутри, чтобы я смогла сказать вам обеим пару слов. Так вот, жалость действительно дурное чувство. Оно сейчас неуместно. Вы, сударыня, не правы. А Медзо абсолютно прав, потому что он нашел ту, ради дружбы с которой готов пожертвовать частью себя. Это его выбор, и не стоит осуждать его.
— У меня и в мыслях не было осуждать! — возразила Аполлинария. — Наоборот, я сочувствую ему, мне его жаль… — она осеклась.
— А ему жаль вашу подругу, — пожала плечами официантка. — Сударыня, не переживайте и не волнуйтесь. Эти двое, ваша подруга и Медзо, подходят друг другу как нельзя лучше, — она улыбнулась черепу, тот мигнул зеленым. — Медзо осознает свой выбор, а балерина, — официантка со значением посмотрела на череп, — очень постарается больше не допускать столь досадных ошибок, и усмирит свою гордыню и желание бахвалиться. Ведь так?