— Подождите, — попросила Аполлинария. — То есть эти восемь оборотов… сперва нужно будет восемь раз умереть, потом… вот это вот всё? Но… я как-то не подумала о таком. Мне хочется помочь ей, но если всё вот так…
— Вы ведь чувствуете некий диссонанс, верно? — хитро прищурился старичок. — Не просто же так вы пришли ко мне снова, и стали расспрашивать? Конечно, милая барышня, ко мне приходят — вот только цена того, что я продаю, складывается не из оборотов или выпадов. Когда ты любишь кого-то, и желаешь кому-то добра, разве не важнее для тебя станет его благополучие, чем даже твоя собственная многократная смерть? Ради материальных благ для любимого существа ты будешь согласен выпадать и сгорать столько раз, сколько сумеешь выдержать, или даже больше, и любая плата тебе будет по плечу. И ты будешь идти на любые жертвы, чтобы заплатить, лишь бы знать, что твои усилия не пропадут даром, и любимое существо будет если не счастливо, то хотя бы цело и невредимо. Ну так что же? Вы готовы пожертвовать собой ради балерины, или подождете, когда найдется кто-то поважнее?
— Я… мне нужно подумать, — сказала Аполлинария. — Я ведь и не знала её совсем. И не думала, что это всё настолько сложно.
— Это непросто сложно. Это игра, — старичок прищурился. — Игра, в которой обстоятельства вас уже победили. Сперва вы, ощутив благородный порыв, пришли ко мне, а сейчас понимаете, что не сумеете осуществить задуманное. Из-за этого вы чувствуете стыд и неловкость, и это вполне закономерно, потому что ваш порыв оказался пшиком. Добро не удалось, да, милая барышня? А ведь так хотелось, и всё вроде бы даже складывалось один к одному. Знаете ли, — он перешел на доверительный тон, — многие здесь считают меня источником зла. А ведь это не так. Источник зла всегда только один, и скрыт он уж точно не во мне. Источник зла — каждый, кто переступает этот порог. Каждый, милая барышня, и вы не исключение. Сейчас вы корите себя за то, что подарили балерине призрак надежды, сперва поговорив с официанткой, потом расспросив мужчину, а затем придя сюда. Корите, потому что не подумали о том, что можете оказаться слишком слабой предел лицом обстоятельств. А, может быть, всё-таки рискнете? — вдруг спросил он. — Да, это тяжело, но зато совесть ваша, так не вовремя поднявшая голову, останется чиста. Что для вас важнее, сударыня?
— Я не знаю, — Аполлинария отступила на шаг. — Мне нужно подумать. Я не могу принять решение прямо сейчас.
— А придется, — усмехнулся старичок. — Если вы откажетесь, ценник пропадет, и вы уже никогда не сможете помочь несчастной балерине. Неужели вам её не жаль? А?
Аполлинария ничего не ответила. Она кинула прощальный взгляд на витрину, и вышла из магазина на солнечную улицу.
В кафе снова никого не было, даже официантки, поэтому Аполлинария села за столик, стоявший как раз под черепом, сняла шляпку, положила зонтик на свободный стул, и лишь затем, подняв голову, произнесла:
— Прости меня, пожалуйста, но я ничем не могу тебе помочь.
Череп с печалью посмотрел на неё, и, разумеется, промолчал.
— Я не часть твоей истории, а ты не часть моей, — продолжила Аполлинария. — Может быть, это прозвучит жестоко, но я не могу, не имею права разменять свою жизнь, чтобы спасти твою. К тому же мне почему-то кажется, что ты не оценишь этой жертвы. Нет-нет, не подумай, оценка мне вовсе не нужна, но, согласись, жертвы такого рода не должны быть напрасными. Пустыми. Благодарность вовсе не обязана выражаться в оценке жертвы, она должна заключаться в поступках, но мне ясно дали понять, что на поступок ты была не способна. То есть на хороший поступок. Хотя тут я могу ошибаться, я ведь действительно тебя не знаю. Могу только чувствовать что-то, и не больше. Прости меня, — она снова подняла взгляд. Череп всё так же смотрел на неё, но, кажется, в его глазницах появилось какое-то новое выражение. — Давай сделаем следующим образом. Я буду навещать тебя, и пить с тобой чай. Рассказывать новости, если они появятся. Сочувствовать тебе. Но, пожалуйста, не зови меня больше в твою судьбу. Уверена, что наступит день, когда здесь появится тот, кто определит её, но — это точно не я.