Следующая точка, в которую Аполлинарии следовало прийти по карте, находилась в узком, кривом переулке, и в первый момент Аполлинария растерялась, потому что никаких цифр она здесь не видела. Она стояла посреди неширокой мостовой, оглядываясь, но на здешних домах даже номеров не имелось — впрочем, немудрено, в Городе подобные места встречались в избытке.
— И что же дальше? — спросила Аполлинария в пространство. — Что мне делать?
Вместо ответа в одном из домов неподалеку распахнулась вдруг дверь, из которой вышла странная парочка — маленькая, ну просто крошечная женщина, и огромный пухлый младенец, державший в руках гроздь воздушных шаров, на которых Аполлинария к вящей своей радости увидела цифры. Нечетные, правые. Ура, подумала она, одна сторона есть, что же с другой? Распахнулась дверь напротив, и оттуда люди в тёмной одежде выкатили гроб, обитый тканью, испещренной четными цифрами. Аполлинария поёжилась, а затем посмотрела вниз. На брусчатке, оказывается, кто-то написал мелом «14 п». Вот даже как. Хорошо. Аполлинария огляделась. Светлые и темные точки, не так ли? Чем они тут могут быть?
Через несколько минут она поняла, что ставни на окнах домов покрашены в разные цвета, и сообразила, что их чередование и есть тот самый нужный рисунок, который она искала. Странно, подумалось в этот момент Аполлинарии, кажется, я научилась видеть то, что раньше видеть не умела. А ведь это, наверное, может в каких ситуациях оказаться важным, ведь так? Не правда ли? Любопытно, если бы я столкнулась с Детективом, уже обладая этим знанием, смогла бы я быстрее сообразить, что он меня собирается обмануть и использовать? Или нет, это знание не помогло бы мне? Спрошу потом у старух, решила Аполлинария. А сейчас пора двигаться дальше.
Между тем, женщина и младенец подошли к ней ближе, и остановились. Младенец чем-то чавкал, бессмысленно глядя в пространство, а женщина смотрела на Аполлинарию с явным упрёком.
— Добрый день, — вежливо произнесла Аполлинария. — Вы что-то хотели?
— Чтобы ты убралась отсюда, — резко сказала женщина. — Что ты здесь делаешь одна? Что здесь забыла?
— Одна? — Аполлинария растерялась.
— У тебя нет ребенка. Ты мерзкая, ты одна, — выпалила женщина. — Безответственная лиловая курица!
— Эй, потише, — Аполлинария рассердилась. — Я здесь по делу, и сейчас уйду. Но при чем тут какие-то дети? Простите, я не понимаю вас.
— Не понимает она, — скривилась женщина. — Все вы такие, мерзавки. Лишь бы не отвечать ни за что, и время тратить впустую! Ну, ничего, Он тебе покажет ещё, он тебя настигнет!..
— Я ничего не поняла, — покачала головой Аполлинария. — И, пожалуй, лучше я пойду. Вы, кажется, не в себе.
— Иди, иди, — женщина засмеялась дерганным истерическим смехом. — Скатертью дорожка, курица. Что, мой маленький, ты готов? Первый и последний выход, как-никак. Давай придумаем подарок тебе, на долгую память. Какой шарик лопнем? А? Ну? Какой? Лопай, лопай, деточка, такой праздник, значит, всё можно тебе, это потом взрослость придет, скукожит, скукорёжит, а так хоть память останется.
Младенец протянул пухлую руку, и ткнул в первый попавшийся шарик — тот оглушительно хлопнул, и на брусчатку, рядом с ногами младенца, шлепнулся ярко-красный пластмассовый автомат, грубо сделанный, с заусенцами, кривой, но вполне узнаваемый. Аполлинария сделала шаг назад — почему-то автоматы, только не игрушечные, а настоящие, она довольно отчетливо помнила, и эта игрушка никаких приятных ассоциаций у неё не вызвала.
— Ай ты моя умница! — восхитилась женщина. — Такой маленький, а всё уже понимает. Ну, бери игрульку, и пойдем гулять. Видишь, солнышко какое? Идём, идём, сперва гробик поглядим, а потом машинки…
Аполлинария сделал ещё один шаг назад, и ещё, и ещё, а затем развернулась, и, всё ускоряя шаг, направилась к выходу из переулка. Находиться в нём дальше у неё не осталось уже никаких сил.
До следующей точки идти оказалось несколько дольше, чем Аполлинария рассчитывала, поэтому в пути ей пришлось сделать перерыв — она заглянула в какое-то кафе, выпила холодного сока, и поговорила с местным барменом. Сперва разговор зашел о погоде, а потом Аполлинария рассказала про женщину и младенца с шариками. Бармен нахмурился, и с подозрением посмотрел на неё. Это был пожилой бармен, полный, с красивыми седыми усами, и в круглых блестящих очках. До этого момента он выглядел благодушным и веселым, но после рассказа Аполлинарии посерьезнел и, кажется, погрустнел.
— Странно, — сказал бармен, когда Аполлинария закончила рассказ. — Их теперь выпускают? Удивительно. Раньше не выпускали вроде бы, разве что сам кто сбегал. А теперь вот так, стало быть. Ну, значит, совсем он их вычистил. До блеска.