— Дерево? — переспросила бабуля Мелания. — Нет, Поля, это не истина. Это просто память. Ты сейчас перепутала.
— Да? — Аполлинария огорчилась. — Видимо, действительно перепутала. Но всё-таки, какой может быть истина, если смотреть на дерево?
Бабуля Мелания положила сверток с очками себе на колени, и принялась развязывать бечевку — почему-то ножницы для этого она использовать не стала, и это показалось Аполлинарии немного странным.
— На дерево-то? — переспросила тётя Мирра. — Разное может быть. Например, корни дерева так сильно вросли в канализационные трубы, что ни трубы, ни дерево теперь раздельно существовать не могут. Дерево закрыло дырки в обветшавших трубах, и берет за это плату, пьёт потихоньку воду из этих же труб. Сложно сказать, кому от этого хорошо, но уж как есть.
— Это когда двое терпеть друг друга не могут, а друг без друга никак, потому что одной веревкой повязаны, — хихикнула баба Нона. — И дерево радо бы чистую воду пить, а не из труб, и трубы рады бы целыми быть. Поля, детка, ты пойми — истина, она не всегда такая страшная, как Велли тебе показала. Она разная бывает.
— Но при этом она беспощадная, — покачала головой Аполлинария. — Я всё никак не могу перестать думать о тех мышках в лабиринте. Они же ни в чём не виноваты, а она с ними так жестока.
— Жалость, моя дорогая, сродни глупости, — серьезно произнесла тётя Мирра. — Ты мышей жалеешь? Правда? А что они вредными могут быть, ты не подумала? Отпусти на волю этих мышей, и они наделают дел, уж поверь мне. Изгрызут проводку, провоняют весь дом, испортят продукты. Если где-то в селе, то зерно потравят, заразу разнесут. Вот и думай, стоят ли эти мыши твоей жалости.
— Мне кажется, — осторожно начала Аполлинария, — что вы, тётя Мирра, говорили сейчас вовсе не о мышах. Это ведь так?
— Так, — согласилась тётя Мирра. — Мадам Велли, может, и не самая добрая, но дело своё она знает. И беспощадную истину видала не один раз.
Бабуля Мелания развязала, наконец, бечевку, и развернула бумагу — перед ней лежали сейчас самые обычные очки, круглые, в тонкой металлической оправе.
— Ой, — сказала Аполлинария. — Я думала, они какие-то особенные будут, а они самые обыкновенные. Но почему же свёрток был такой тяжелый?
— Потому что истина, она тяжелая, — вздохнула бабуля Мелания. — Понимание истины, знание, это всегда тяжкий груз. Или думаешь, что большинство предпочитает обходиться без истины просто так? Нет, конечно, нет.
— А ещё есть истины ложные, — добавила тётя Мирра. — Они почти как настоящие, только не весят ничего. Вот такие многие в охотку таскают. Вроде как у тебя есть истина, но при этом делать ничего не надо, и легко. Они этим даже козыряют иногда. Мол, смотрите, я познал истину, и стало мне легко-легко. Да как же. Если слышишь про «легко», сразу знай — это не истина, это фальшивка.
— То есть настоящая всегда тяжелая, — полуутвердительно произнесла Аполлинария.
— Тяжелая, — подтвердила бабуля Мелания, водружая очки себе на нос. — А иной раз и неподъемная. Отличные очки, молодец, Велиал, хорошая работа.
— Велиал? — переспросила Аполлинария.
— Демон, — хмыкнула бабуля Мелания. — Не самый крупный, местный, локальный, так сказать. В нашем районе Города подрабатывает. А Велли, она дочурка его. Думаешь, истина просто так называется беспощадной? Он жалости не знает, по его природе ему так положено, поэтому и может он такие штуки делать. Другой бы кто не справился. Он отливает из особого стекла линзы, а Велли доводит их до ума, полирует, в оправу вставляет. Ну и добавляет от себя чутка жалости, разумеется. Для баланса и гармонии. Она всё-таки женщина, а женщины, они по природе своей жалостливы. Велли не исключение.
— Как-то это страшно звучит, — сказала Аполлинария. — К тому же мадам Велли показалась мне как раз безжалостной.