— Была бы она безжалостной, эксперименты свои не на мышах бы ставила, — хмыкнула тётя Мирра. — Эх, Поля, Поля. Учись смотреть шире, девочка. Не видала ты, кажется, безжалостных. По крайней мере, пока.
— Не знаю, — Аполлинария вздохнула. — Может быть, и так, а может, и нет. Бабуля Мелания, я хотела сперва попросить у вас очки померить, но сейчас раздумала. Кажется, я ещё не готова к такому. Вы все правы: я себя чувствуют совершеннейшей дурой, которая опять проиграла по всем параметрам. Даже про истину, и то не поняла.
— Ты не дура, — покачала головой баба Нона. — Ты не доросла ещё просто до этого. Дай-ка угадаю — ты сейчас ощущаешь себя побежденной и подавленной из-за того, что не распознала истину, ведь так? Я права?
Аполлинария кивнула.
— Может быть, если бы у меня были очки, я бы сумела, — сказала она.
— В очках любой сумеет. А ты без очков попробуй, — посоветовала тётя Мирра. — Бабуле Мелании очки нужны сейчас для скорости, чтобы работать быстрее, а тебе, Поля, пока что торопиться некуда. Поэтому ты без всяких очков обходись. Просто будь повнимательнее, постарайся замечать то, что на первый взгляд неочевидно. Как с мышами, поняла?
— Вроде бы да, — кивнула Аполлинария. — Я попытаюсь.
— Вот и умница, — похвалила тётя Мирра. — А теперь ступай к своим подругам в кафе, заждались уже, поди.
— Вы же меня сами ругали за кафе, — напомнила Аполлинария.
— И в мыслях не было, — помотала головой баба Нона. — Просто гулять тебе побольше надо, не всё же на одном месте обретаться. Город большой, погода хорошая, вот и броди себе на здоровье.
— Мне немного страшно, — призналась Аполлинария.
— Это потому что ты не навострилась пока менять категории, — непонятно сказала тётя Мирра. — Но ничего, научишься. Не так это и сложно.
Когда Ит вошел в кухню, он увидел, что Лийга сидит за столом, а перед ней стоит нетронутая чашка чая, причем уже совершенно остывшая. Минут двадцать назад Лийга ушла из комнаты, чтобы не мешать ему читать, и сказала, что будет пить чай, вот только чай она себе налила, а пить почему-то не стала.
— Лий, чего такое? — спросил Ит, садясь напротив. — Задумалась?
— Да, — кивнула Лийга. Посмотрела на чашку, взяла, отпила глоток, и поставила обратно на блюдце. — Да, Ит, задумалась. Я в последнее время много думаю, если ты не заметил.
— Заметил, — согласился Ит. — Но ты ничего не говоришь.
— Правильно. Просто… есть вещи, о которых говорить больно, — Лийга опустила взгляд. — Но, наверное, всё-таки надо.
— Давай поговорим, — предложил Ит.
— Только пойми меня правильно, и давай без обид, — Лийга отодвинула чашку. — Я устала, Ит. Я старая. И я одна. Нет-нет-нет, не надо про то, что вы с рыжим относитесь к нам хорошо, и что мы дружим. Это иное, и ты превосходно сейчас понял, что я имела в виду. Мы чужие, Ит. Абсолютно чужие, потому что никто из нас не имеет права — ни на кого. Ни вы двое на нас двоих, ни мы обе — на вас. Моя душа давным-давно была отдана тем, кого со мной нет. И… я тоскую, Ит. Нийза, Рифат, наш дом, даже моя мастерская… мне кажется, что ты понимаешь меня сейчас, потому что ты испытываешь схожие чувства. Это так?
— Да, это так, — помедлив секунду, ответил Ит. — Мы все сейчас на самом деле в одинаковом положении, Лий. Каждый из нас не на своём месте. Вот только я совсем даже не уверен, что у меня это место в принципе теперь есть. То, что я видел во сне, тогда, на «Велесе»…
— Было вариантом той самой беспощадной истины, — с горечью сказала Лийга. — Дана тоже об этом сказала. Не стоит думать, что ей легко.
— Так никто не думал, — покачал головой Ит.
— Значит, я ошиблась. Мне показалось… — начала Лийга, но Ит её перебил:
— Киую, которую застрелили, Варвара, погибшая в машине, и Дана — это, пожалуй, самое страшное, что можно себе представит, Лий, — сказал он. — Стрелок, будь он проклят, собрал заменитель из тех частей, которые попались ему под руку, и сделал то, что сделал, но для самой Даны это всё — пытка. Конструкция рассыпается, Лий, пришла пора признать уже очевидное.
— Ну наконец-то, — вздохнула Лийга. — Да, всё так и есть. Этот выстрел ушёл в молоко. И это всё надо как-то заканчивать, ты так не думаешь?
— Как? — с горечью спросил Ит.
— Меня, наверное, ждут где-то, — беззвучно произнесла Лийга. — Там, где моё место на самом деле. На Берегу, или в посмертии, или где-то ещё, я не знаю. Мне казалось, с годами моя тоска пройдет, но на самом деле она становится только сильнее. Ты ведь понимаешь, что это такое — любить кого-то, и знать, что ты даже уйти туда, где те, кого ты любишь, нельзя… Это безнадежно, Ит. Я тону. Тону в этой глухой тоске, которой с годами всё больше и больше. Я очень терпеливая, ты же знаешь, я многое могу вынести, но не до бесконечности.