— И на том спасибо, — вздохнула Аполлинария.
— Знаешь, рыжий, а ведь кое-что я помню, — тихо сказала Дана. — И чем дальше это всё заходит, тем лучше становится моя память.
— И что ты помнишь? — спросил Скрипач.
Они сидели в машине, и ждали, когда вернутся из департамента Ит с Лийгой. Судя по всему, ждать придется ещё долго — Ит вознамерился отыскать того начальника, о котором они узнали во время визита к Сюсе, и Лийга напросилась пойти вместе с ним, заявив, что ей очень скучно, и хочется острых ощущений. Ит, подумав, согласился, и взял её с собой. Собственно, опасаться в департаменте было нечего, а Лийга, если что, вполне может и подыграть, и подсказать что-то нужное.
— Многое помню, как выяснилось, — сказала Дана. — Например, как я рисовала коней, какое-то бесконечное количество лет я рисовала коней, и всё никак не могла это сделать. И музыка. Да, да, рыжий, я помню эту музыку, которая звучала сто с лишним лет в одном наушнике, и превратилась в часть меня. Потом… да, потом был провал, после него — некая новая жизнь, в которой я так и не сумела стать своей, но сейчас…
Она не договорила. Отвернулась к окну, глубоко затянулась, покачала головой, словно соглашаясь с какой-то своей мыслью.
— А машину ты помнишь? — спросил Скрипач.
— Машину, выстрелы, и кадавров? — спросила Дана. Скрипач кивнул. — Да, помню. Странно помнить за двоих, правда? Вот только я не за двоих на самом деле. Нас было больше. В разы больше. Видимо, эти воспоминания самые свежие, они просто ближе, но… — Дана снова осеклась. — Я не знаю, сколько я так выдержу.
— Так — это как? — спросил Скрипач, хотя уже понимал, что она сейчас скажет.
— Я чужая, — шепотом сказала Дана. — Я совсем чужая во всём этом. И вы чужие. Вы не мои. Такие же, близко, но вы не мои, и вы тоже про это знаете, оба. Это… как жить с кем-то за бронированным стеклом. Видеть можно. Слышать можно. А вот прикасаться и любить нельзя, если ты понимаешь, о чём я. Я наблюдатель, Скрипач, но я не ваш наблюдатель. Тех, за кем я должна была наблюдать, нет в природе. Мы все тут — подменыши, фальшивка. Я все эти годы пыталась найти себя. Бродила, ждала, пробовала верить, пробовала убедить себя в том, что всё правильно, и так должно быть, но рыжий, это всё неправильно, и не должно быть — вот так! Мы, четверо, оказались в какой-то чужой искаженной реальности, в которой нам абсолютно нечего делать! Даже эта книга, про девушку, она же на самом деле не книга вовсе, и она не про девушку. Она про нас. Это мы все тут, все четверо — те самые побежденные, рыжий. Это для нас азбука. Это нас сейчас учат тому, что мы проиграли, по всем статьям проиграли, но даже не поняли этого!
— Успокойся, — попросил Скрипач. — Дан, ну не надо. Зачем ты так.
— Зачем я — как? — с горечью спросила Дана. — Говорю правду? Меня больше интересует, зачем я вообще существую! У меня было много лет, чтобы подумать об этом, и я поняла — смысла нет. Для меня — его нет, рыжий. Проклятый Слепой Стрелок, который решил собрать подобие механизма из тех запчастей, которые оказались под рукой — он ошибся. Фатально ошибся, потому что нельзя заменить деталь из золота похожей деталью, но из покрашенного алюминия. Понимаешь? Это не может так работать, поэтому оно и не работает. И Ариан, которого мы так ловко заперли, чтобы он не натворил дел… наверное, он это тоже понял. Точно так же, как и то, что рядом с ним сейчас — фальшивка, которую Стрелок склепал из двух погибших принцесс. И Лийга понимает, что всё не так, как должно было быть, если… вы же не Сэфес, рыжий, и ты это знаешь. Она должна была, в идеале, стать учителем Сэфес, тех самых Сэфес. Дать им дом, представление о счастье, внутреннюю свободу, мудрость. А что у неё оказалось в итоге? Одиночество, бесприютность, и убитый Рифат, о котором она молчит, но тут и говорить не о чем.
— Нийзу тоже убили, — кивнул Скрипач.
— Да, и Нийзу убили, просто раньше, — согласилась Дана. — Эта конструкция рассыпается на части. Но меня даже не это сейчас пугает.
— Пугает? — удивился Скрипач. — Ты не говорила о страхе.
— Значит, просто не успела. Меня пугает, что Стрелок поймет, что он натворил. Как думаешь, какие будут последствия? Нет, смерти я не боюсь. Своей — точно не боюсь, тем более что мне нечего тут делать, и ты об этом знаешь не хуже меня. По сути, я уже умерла. Как минимум, дважды.