— А, это так же, как с мышами, — сообразила Аполлинария. — Они всё испортят и загадят, так?
— Именно, — подтвердил кот. — Но и это ещё не всё. Даже если сказки окажутся правдой, и в другом дворе их ждёт благополучие, такие вот недовольные всем подряд, как наш погибший, всё равно найдутся, и будут мутить тех, кто слаб разумом, и дальше. К чему это может привести, как вы думаете?
— Не знаю, — покачала головой Аполлинария. — Всё равно, мне его жалко. Может быть, можно было просто убедить его в том, что он не совсем прав? Доказать ему, что нужно во всём знать меру?
— Убедить? — засмеялся кот. — Нет. Ни старого голубя, который выжил, ни молодого, который пал, убедить не получилось бы ни у кого.
— То есть, получается, прав старый голубь? — спросила Аполлинария.
— Прав? С чего вы это взяли? Никто из них не прав, — невозмутимо ответил кот. — Потому что никто никогда не бывает абсолютно прав, но сейчас дело не в этом. Он, может, и не прав, но он знает про постоянство основы, а так же он знает, что влияющих сил существует вовсе даже и не две.
— Их три, — поняла Аполлинария. — Во́роны. Которые вмешались, как только увидели, что постоянство основы нарушается. Теперь я поняла правильно?
— Не совсем, — покачал головой кот. — Вы, сударыня, забыли, что существует принцип «сui prodest».
— Но как же воронам может быть это всё выгодно? — Аполлинария нахмурилась. — В чём их выгода?
— Вы ещё не поняли? — удивился кот. — Сударыня, сил не три. Их четыре. Первые две — это части голубиной стаи. Третья — во́роны. А с четвертой вы имеете честь сейчас разговаривать. Но, впрочем, наш разговор уже подходит к концу, потому что я, знаете ли, предпочитаю свежее мясо, мне неприятен запах лежалого.
— То есть… погодите… — кажется, до Аполлинарии стало доходить. — Это всё устроили на самом деле… вы⁈ Голуби ссорятся между собой, прилетают вороны, которые убивают зачинщиков ссоры, и… что же вы пообещали воронам взамен?
— Что я не разорю их гнезда, которые находятся на самой вершине этого уютного огромного дуба, который веками служит им пристанищем, — объяснил кот. — Ради спасения своих детей вороны убьют кого угодно, что, собственно, сегодня и произошло. И не надо делать такие глаза, ведь в выигрыше в результате оказываются все. И голуби, которых оставили в покое и некоторое время не будут трогать. И вороны, которые будут выращивать воронят в безопасности. И я, получивший шикарный ужин из молодой свежей голубятины. Я предпочитаю ножки, а грудки я, разумеется, преподнесу своей супруге. Она соблюдает строгую диету, и предпочитает этот вид мяса всем другим. Вы любите мясо, сударыня?
Аполлинария только и смогла, что покачать головой.
— Ну и зря, — равнодушно ответил кот. — Мясо полезно.
— Неужели вам ни капельки не стыдно? — спросила Аполлинария.
— С чего бы? — удивился кот. — Простите, но всем нам нужно как-то выживать, при этом соблюдая принцип соблюдения постоянства основы. Нельзя, понимаете ли, волевым решением отменить пищевую цепочку, даже если вам кажется, что она выглядит несправедливой и неправильной. Cui prodest, сударыня, и ничего вы с этим не поделаете. И никто не поделает.
— А если я поделаю? — прищурилась Аполлинария. — Вот возьму сейчас, и наподдам вам, господин кот, по попе зонтиком?
— Ха, — кот ухмыльнулся. — Ну, наподдадите. А что это изменит? Я перестану есть мясо? Вороны перестанут бить голубей? Среди голубей перестанут рождаться дураки, верящие в нелепые сказки? Синяк на попе пройдет, я прощу обиду, но жизнь-то от этого события не изменится. Всё будет идти, как положено, сударыня. Это я вам заявляю со всей ответственностью, как четвертая сила.
— А вы не упрощаете тему? — спросила Аполлинария.
— Нет, сударыня. Это вы пытаетесь её сейчас усложнить, и совершенно зря вы это делаете, — наставительно произнес кот. — Всё гениальное просто. Более чем просто. Да, при этом оно зачастую беспощадно, но что поделать? К тому же, — голос его смягчился, — спорим на что угодно, но вы ведь любите котят? Милых, смешных, пушистых котят, с хвостиками морковкой, ясными глазками, беззащитных, наивных, трогательных, и невинных? Все любят котят, сударыня, и вы не исключение. Моя дражайшая супруга приносит по три приплода в год, и, чтобы она могла выкормить котят, я должен делать то, что делаю. И я это делал, да, сто тысяч миллионов раз, и буду делать, и подобные мне, являясь четвертой силой, будут это делать, и они пойдут на всё — ради того, чтобы не прервалось постоянство нашей основы, имя которому — жизнь. А теперь мне пора идти, сударыня. Сегодня теплый день, и свежее мясо, ради которого всё затевалось, может испортиться. Всего наилучшего.