Отражение в зеркале навевало тоску, и вызывало отвращение. Там, в помутневшем стекле, была старуха, причем совсем не та старуха, которая ассоциируется обычно у людей с доброй сказочной бабушкой. У этой старухи, из зеркала, были седые волосы, совсем седые, до прозрачности. Как лысина, подумала старуха, седые волосы плохо видно, потому что они тонкие и прозрачные, как рыболовная леска, и сквозь них видно кожу, и как же это мерзко и жалко выглядит. Может быть, покрасить волосы хной? Нелепость. Будет рыжая леска вместо белой, и вряд ли это будет смотреться лучше.
— Пакость, — сказала старуха своему отражению. — Какая же ты пакость.
А ещё морщины. Не лукавые «лучики смеха» у глаз, а глубокие скорбные складки, которые безобразили и так не самое красивое лицо ещё больше. И глаза. Выцветшие, подслеповатые, слезящиеся. Жалко, что у меня сохранился разум, отрешенно думала старуха, ведь если бы разум исчез, мне бы, наверное, было легче. Когда разума нет, нечем думать о том, что время настолько беспощадно, и способно так уродовать людей.
— Время, — шепотом сказала старуха. — И гравитация. И то, как мы устроены. Отвратительно.
Хотя… она вдруг усмехнулась. Взять, например, красоток. Им стареть, наверное, в разы обиднее и страшнее, чем таким, как… как она сама. Можно только посочувствовать. Ты была красивой, молодой, шикарной девушкой, тебя боготворили, дарили подарки, выстраивались в очередь, за твоё внимание боролись, ты могла выбирать из поклонников, отдавая предпочтение самым богатым и лучшим, а потом… А потом — бац. И ты видишь у себя первый седой волос. А затем второй. Третий. Четвертый. И морщины, не смотря на все твои усилия, отвоевывают всё больше места на твоей некогда безупречной коже. И даже если у тебя хватило ума устроиться в жизни наилучшим образом, ты понимаешь, что тот, кто счёл тебя достойной, очень быстро может найти себе кого-то моложе и краше. И он находит. А ты… ты борешься со старостью год за годом, но старость всё равно одерживает верх, потому что ты ничего не можешь сделать ни со временем, ни с гравитацией, ни с собственным естеством, ведь старость не лечится. И в один далеко не прекрасный день ты с ужасом видишь в зеркале напомаженную, причесанную по последней моде, обколотую филлерами и прочими веществами старуху. Именно старуху, бабку Ёжку, загримированную под принцессу.
— Вот уж ужас так ужас, — сказала старуха своему отражению. — Мне их жалко. Ты была прекрасным цветком, а превратилась в обглоданную временем корягу. Как это печально.
И вообще, подумала она, где находится та незримая грань, после которой женщина, пусть даже и в годах, превращается в омерзительную, вызывающую лишь отвращение, старуху? Где проходит эта граница? Она в самой женщине, или она в головах других людей?
— Ненавижу старость, — сказала старуха. — Если бы хоть в чем-то была моя воля, я бы отменила её. Я бы сделала так, чтобы люди сами выбирали, когда им стареть, и стареть ли вообще. Да и животные тоже. За них особенно обидно, ведь кошки и собаки попросту неспособны понять, почему глаза не видят, а лапки отказываются идти. Это чертовски несправедливо.
А ещё несправедливым было то, что она не ощущала себя тем человеком, который отражался сейчас в мутном зеркале. Это не я, думала она, это кто-то другой, наверное, меня подменили. Я спала, а меня в это время подменили, тихо и ловко, так, что я и не заметила…
— Видимо, её тяготила старость, — сказала Аполлинария. — Любопытно. Старух с вязанием старость, кажется, не тяготит. Меня саму… не могу понять. Скорее нет, чем да, наверное. Но, признаться, она очень правильно сказала о красавицах. Их действительно жаль, ведь чем сильнее контраст, тем заметнее будет разница. Взять, к примеру, балерину. По слухам, она была очень красива, а что же сейчас? Череп в стене? Неподвижность, невозможность что-то поменять, и… схожу к ней, как только кончится дождь, ведь такая старость — это ещё и одиночество. Глухое беспросветное одиночество, которое не с кем разделить. Одних уже нет, другие испытывают к тебе лишь отвращение, третьи корыстны, четвертые моложе тебя, и слишком заняты, чтобы уделить тебе хотя бы толику своего времени. Странно, откуда я это помню? Не события, нет, и не отражение в зеркале. Ощущение. Тяжелое ощущение безысходности, и того, что всё и вся упущено и пропало?
Аполлинария снова взяла шарик. Ей было немного страшно, потому что в этот момент она ощутила — там, внутри золотой искры, может таиться то, что способно причинить ей боль. Потому что образ, прячущийся в шарике, всё-таки связан как-то с ней. Может быть, это и не она сама, но…