Однажды она осторожно спросила у Анфисы, указывая на наличник:
— Это что за узор такой красивый?
Анфиса, не поднимая глаз от работы, ответила чужим, плоским голосом:
— Так всегда делали. Чтобы было спокойно.
И всё. Тайна осталась тайной. Но факт был налицо: знак существует. Он функционален. Он — ключ.
Именно тогда, в отчаянии от бесплодности официальных методов, её и осенила мысль. Она разбирала старые студенческие конспекты, выискивая хоть какую-то теоретическую опору, и наткнулась на обрывок лекции по народоведению. Не наука, а наивные заметки на полях: «У шаманов Сибири — обрядовые рубцы, знак посвящения, связь с миром духов… В поморских сказках — «насечки на память», чтобы не забыть дорогу в тумане…» Бредовые строчки. Но сейчас они прозвучали иначе.
Мысль оформилась с холодной ясностью, рождённой от отчаяния. Они живут в мире знаков, а не букв. Их знаки — часть тела, часть ритуала, часть тишины. Мои буквы — внешний шум. Чтобы говорить на их языке, нужно не кричать громче. Нужно… перевести. Но как перевести абстрактную «А»? Нужен ключ. Мост. А что, если этот мост — я сама?
Идея была чудовищной. Но в ней была железная логика исследователя, загнанного в угол. Если их знаки имеют силу лишь в их системе, в их крови и обряде — значит, надо встроиться в эту систему. Проверить её изнутри. На себе. Личный опыт — единственный способ получить достоверные данные. Если ничего не произойдёт — я докажу себе и им, что это суеверие. А если… «Если» она гнала прочь. Науке нужны доказательства. Жертва чистоты исследования.
Она выбрала тот самый частый узор — три волны, сплетённые с кольцом. Если это базовая «буква» их мира, то контакт должен быть наиболее явным.
Вечером, запершись в часовне, она разложила инструменты. Руки двигались автоматически — та же безжалостная чёткость, с которой она в девятнадцатом, ещё курсисткой, вшивала кишки раненому при свете коптилки. Тогда игла была изогнутой, хирургической, а рана — чужая. Теперь — прямая, а рану она готовила себе. Она не собиралась украшать себя. Она собиралась внедрить инородный код в живую ткань, как прививают оспу. Разница была в том, что та прививка имела известный результат. Эта — нет. Она протёрла кожу спиртом...
Игла входила в кожу предплечья остро и болезненно. Она не резала, а наносила тонкие, точные пунктиры, следуя контуру узора. Капля крови, немедленно стёртая, капля туши, втёртая в ранку. Боль была ясной, контролируемой, почти приятной в своей реальности. Это была работа. Шаг за шагом.
Знак был готов. Чёрный, отчётливый, инородный на её бледной коже. Она ждала. Сначала ничего. Лишь лёгкое жжение. Вот и всё. Самовнушение и не более.
Она вздохнула, собираясь убирать инструменты. И в этот момент услышала. Тихий, сухой щелчок. Как ломается тонкая льдинка. Потом ещё один. Звук шёл от стены — от той самой, где когда-то висели иконы, а теперь болтался плакат «Трактор — друг крестьянина». Щели между брёвнами потемнели, будто из них сочилась старая, застывшая смола. А на её руке знак задвигался...
Она отшатнулась. Страх? Нет. Первым чувством был триумф. Ледяной, безрадостный, но триумф. Оно реально. Система существует. Я вошла в контакт.
Но триумф длился мгновение. Его сменило осознание цены. Она не просто наблюдатель теперь. Она — элемент схемы. Переменная, которая стала постоянной.
Она выбежала из часовни, прижимая рукав к зловеще пульсирующему знаку, и столкнулась на крыльце с Анфисой. Та стояла, будто ждала. Взгляд её упал на прижатую руку, потом на лицо Екатерины. В её глазах не было ни злорадства, ни удивления. Только тяжёлое, материнское укорение и бесконечная усталость.
— Ну что, учёная, — тихо и глухо сказала Анфиса. — Докопалася? Теперь знаешь, почём наше молчание? Ты не в книжку его записала. Ты в плоть свою вписала. И вырвать уже не вырвешь. Теперь ты в нём. И оно в тебе. До конца.
Болезнь
Аринка, дочь Анфисы, заболела на следующий день. Жар, бред, крики: «Крючочки в глазах шевелятся!»
Маремьяна пришла, посмотрела на тетрадь, где девочка накануне выводила палочки, потом на знак на руке Екатерины.
— Разбудила, — сказала она без выражения. — Девочка твоими крючками, а ты своей иглой. Старые врата пошевелили. А за вратами — не спало.